Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

— Чёрт! — Артём отпрыгнул, чувствуя, как по спине пробегает ледяной пот. Щупальце прошло по воздуху в сантиметре от его ноги, и даже на этом расстоянии он почувствовал леденящий холод и странное, тягучее желание перестать двигаться, перестать сопротивляться.

Вера, отступив к стене, нащупала в кармане свой баллончик. Но её рука замерла. Что он сделает против энергетической тени? Брызги слезоточивого газа зависнут в воздухе и испарятся, не достигнув цели. Она смотрела на приближающуюся угрозу с лицом, на котором гнев боролся с отчаянием.

И тут заговорил Морфий.

Голос его прозвучал не в голове Веры, а в самом воздухе, низко, вибрирующе, но на удивление внятно, перекрывая гул установки. В нём не было обычной язвительности, насмешки. Была усталая, древняя ясность, как у очень старого и очень уставшего существа, которое наконец-то вспомнило, кто оно.

«Не трогай его. Не двигайся. Это не часть машины. Это страж. Отражение намерения. Он реагирует только на прямое насилие или попытку переписать код. На агрессию. На страх он не ответит. Страх он... питает».

Артём и Вера замерли, буквально вжимаясь в стену. Щупальце, не встретив больше сопротивления, замедлило движение, заколебалось на месте, как пёс, потерявший след. Его зелёное свечение померкло, стало призрачным. Оно поводило из стороны to сторону своим безглазым концом, словно принюхиваясь, а затем начало медленно, нехотя втягиваться обратно в недра установки, растворяясь в тенях между деталями, как вода в песке. Зелёный свет на нитях померк, вернувшись к холодному серебристому свечению. Кристалл перестал звенеть. Тишина вернулась, но теперь она была другой — настороженной, выжидающей.

— Морфий? — тихо позвала Вера, дотрагиваясь до него дрожащими пальцами. Её фамильяр был горячим на ощупь, как раскалённый уголёк, и его форма наконец пошевелилась, вытягиваясь, становясь чуть более определённой — похожей на маленького, лохматого, совершенно невиданного зверька с двумя яркими, как угли, точками-глазами.

«Я здесь»

, - сказал он, и его голос всё ещё звучал необычно, глубже, звучнее.

«И я... вижу. Наконец-то вижу ясно. Сквозь шум. Он мешал, этот постоянный гул разочарования. А сейчас... сейчас тихо. И страшно ясно».

— Что ты видишь? — спросил Артём, не опуская планшета, хотя теперь это казалось бесполезным жестом.

Морфий повернул свои светящиеся точки-угольки к кристаллу. Его «взгляд» был пристальным, почти болезненным.

«Это не усилитель. Я ошибался. Все мы ошибались. Усилитель — это оболочка. Рамка, провода, эта мерзкая жидкость-элексир... это всего лишь инкубатор. Как ящик с подогревом для яйца рептилии. Сложная, изощрённая печь. А вот это...»

— он едва заметно кивнул в сторону пульсирующего сердца установки, -

«...это и есть яйцо. Зародыш. Но не чьего-то конкретного желания. Он собрал урожай. Он взял тысячи, десятки тысяч, может, миллионы обрывков. Самые громкие, самые настойчивые, самые неудовлетворённые «хочу» из тех, что годами копились вокруг Колодца, как ржавчина. Те, что ваш Институт отверг как «деструктивные» или «неподъёмные». Те, что люди сами закопали в глубине души, потому что боялись. Он их выкопал. Очистил от всего лишнего — от страха последствий, от заботы о других, от сомнений, от стыда. Отфильтровал до кристальной чистоты. Оставил только голую, первозданную волю. А потом... скрестил их. Связал в один пучок. Вырастил из этого генетического коктейля нечто новое. Идеальное, всеобъемлющее желание-паразит. Не желание чего-то. Желание ЖЕЛАТЬ. Максимально эффективно».

— Паразит? — переспросила Вера, и её голос сорвался. — Как... как ты?

Морфий на мгновение помолчал, и его форма дрогнула.

«Да. Как я. Но я — случайность. Неудачный выброс. А это — искусственное. Целенаправленное. Оно не может существовать само по себе, в вакууме. Ему нужен хозяин. Носитель. Система, которую можно перезаписать. И Левин выбрал идеального хозяина — сам Колодец. В момент пиковой нагрузки, в полночь, когда через него пройдёт больше всего искренних, эмоционально заряженных желаний, когда каналы будут открыты настежь... он выпустит этот кристалл... этот вирус в основной поток. И он приживётся. Он встроится в ядро. Он подменит собой естественный, древний, слегка сонный механизм исполнения. И тогда... тогда любое, даже самое крошечное желание, брошенное в Колодец, будет автоматически пропущено через этот фильтр. Через этот один-единственный, примитивный, как камень, принцип: «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ. СЕЙЧАС ЖЕ». Буквально. Без адаптации. Без компромиссов. Без ваших дурацких «а что, если». Администратор системы сменится. И новый администратор будет куда менее... снисходителен. Он будет исполнять букву, а не дух. И мир станет местом, где самое громкое «хочу» становится законом физики на пять минут. Пока его не перекричит следующее».

Артём слушал, и у него холодело внутри, будто в груди образовывалась ледяная пустота. Это было хуже, чем он думал. Гораздо, неизмеримо хуже. Левин не просто хотел устроить хаос одной безумной ночи, пиротехнический взрыв эгоизма. Он хотел изменить сам фундаментальный принцип работы магии в Хотейске. Сделать её не инструментом мечты (пусть и урезанной, безопасной), а оружием чистой, безудержной, конкурирующей воли. Последствия были немыслимы. Город превратился бы в арену миллиона пересекающихся, конфликтующих, взаимоисключающих реальностей, каждая из которых пыталась бы подавить другую по праву сильнейшего, самого отчаянного «хочу». Это был бы не апокалипсис огня и серы. Это был бы медленный, мучительный апокалипсис абсурда, где законы гравитации менялись бы по прихоти того, кто сильнее хочет улететь, а вода в кране могла бы превратиться в кровь или шампанское, в зависимости от того, чья истерика окажется искреннее.

— Надо его уничтожить, — сказал Артём, и в его голосе звучала уже не профессиональная необходимость, а животный, первобытный ужас перед этой безупречной безумностью. — Физически. Сейчас. Пока не поздно. Даже если взорвётся... даже если это убьёт нас. Лучше небольшой выброс сейчас, чем тотальное заражение через несколько часов.

«Попробуй»

, - безразлично, почти апатично сказал Морфий.

«Страж проснётся снова. И на этот раз он не остановится. Он не защищает устройство, Артём. Он защищает идею. А идею молотком не разобьёшь. Её можно только заменить другой идеей. Или переубедить. А ты готов спорить с алгоритмом?»

— Так что же делать? — в отчаянии спросила Вера, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Стоять и смотреть, как это чудовище созреет, как цыплёнок в инкубаторе? Ждать, пока оно вылупится и клюнет нам всем глаза?

«Есть другой способ»

, - медленно, с усилием проговорил Морфий, как будто слова давались ему с болью. Его светящиеся глазки пристально, не моргая, смотрели на кристалл, и в этом взгляде была странная смесь отвращения и... голода.

«Но он опасен. Невыразимо опасен. И требует того, чего у вас, возможно, нет. Или есть, но вы об этом не подозреваете, потому что это тихо».

— Чего? — одновременно, в унисон, спросили Артём и Вера.

«Желания. Равного по силе, но противоположного по природе. Не «хочу, чтобы всё было по-моему». А... «хочу, чтобы всё было... по-нашему». Коллективного. Не эгоистичного. Не для себя, а для всех. Не берущего, а дающего. Не кричащего, а... поющего. Такое желание, если бы его удалось сформулировать, материализовать, ввести в ту же систему... оно могло бы... перезаписать вирус. Не уничтожить, а вытеснить. Занять его место в ядре. Переопределить правила. Но для этого нужно, чтобы оно было искренним. Глубоким, как шахта. И чтобы его захотело много людей одновременно. Не по приказу. Не из страха. А добровольно. А это...»

— Морфий сделал паузу, и его форма сжалась, -

«...сложно. Люди разобщены. Они разучились хотеть вместе. Их научили хотеть против друг друга».

Артём молчал, переваривая слова. Мысль о коллективном, альтруистическом желании была красивой, поэтичной, но абсолютно нереалистичной с точки зрения инженера. Как собрать такое желание? Как его измерить? Как технически доставить его сюда, в самое сердце машины, минуя защиту, которая реагирует на агрессию? Это была задача не для протоколов, а для... чуда. А он разучился в них верить.