Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

— Интересная теория, — раздался спокойный, бархатный, прекрасно модулированный голос из темноты за их спинами. — Наивная. Романтичная. Но, боюсь, неосуществимая на практике. Как и всё, что основано на вере в «общее благо».

Они обернулись, как по команде, сердце Артёма громко стукнуло о рёбра.

Кирилл Левин стоял в нескольких шагах от них, непринуждённо прислонившись к ржавому каркасу старого станка. На нём снова было то самое дорогое, безупречно сидящее пальто, на шее — лёгкий кашемировый шарф. Он выглядел отдохнувшим, свежим, почти беззаботным, как человек, вышедший на утреннюю прогулку. В руках он держал не оружие, а небольшой, изящный матовый термос из нержавеющей стали.

— Я почуял возню в системе, — сказал он, откручивая крышку термоса с лёгким, приятным шипением. Оттуда потянул густой пар и тонкий, сложный запах дорогого чая — с дымком, с ягодами. — Автоматика сообщила о повторной попытке несанкционированного доступа с того же сигнатурного ключа. Я подумал: «Кто же, если не мои любопытные, настойчивые гости?» И решил заглянуть. Признаться, не надеялся, что вы так быстро вернётесь. Выносливее, чем кажетесь на первый взгляд. Это похвально.

— Левин, — прошипел Артём, инстинктивно снова пытаясь активировать щит, но пряжка лишь жалобно щёлкнула — сгоревшая микросхема. Он почувствовал себя голым.

— О, не стоит суетиться, — Кирилл махнул свободной рукой, словно отмахиваясь от надоедливого насекомого. — Я повторюсь: я не для драки. Честно. Вы мне даже... симпатичны. Вас интересно наблюдать. Вы — наглядное, живое пособие по тому, почему моя работа так важна и необходима. — Он сделал небольшой глоток чая, поморщился от горячего, но улыбка не сошла с его лица. — Ваш фамильяр, кстати, умен. Почти всё угадал. Точность диагноза впечатляет. Только насчёт «противоположного желания»... он либо лукавит, либо заблуждается. Или просто слишком хочет в это верить.

Морфий на плече Веры съёжился, будто от удара, но не стал возражать. Он просто смотрел на Кирилла своими светящимися точками, и в его «взгляде» читалось что-то невыразимо сложное: ненависть, признание, тоска и какое-то древнее, глубинное понимание.

— Что вы хотите? — спросила Вера. Её голос дрожал, но она держалась прямо, смотрела ему в глаза, не опуская головы. — Похвастаться? Прочитать нам ещё одну лекцию о силе воли, пока ваше детище тут пульсирует?

— Поговорить, — искренне, почти тепло ответил Кирилл. Он сделал ещё один небольшой шаг вперёд, но не приближаясь опасно, сохраняя дистанцию. — Вы же пришли сюда изучать. Так изучайте. Я открыт для диалога. Спрашивайте. Я не скрываю своих целей. Напротив, я жажду, чтобы их наконец-то поняли. По-настоящему. Не как угрозу, а как... возможность.

— Мы поняли, — холодно, отчётливо сказал Артём, вставая между Верой и Левиным, хотя этот жест был чисто символическим. — Вы хотите уничтожить город, маскируя это под освобождение. Вы хотите заменить один вид несвободы — бюрократический — на другой, куда более страшный: анархию сильнейшего. Это не эволюция. Это регресс до состояния звериной твари.

— Уничтожить? — Кирилл поднял брови с искренним, почти детским удивлением. — О, нет, дорогой Артём. Позвольте мне называть вас так. Мы же почти коллеги. Я хочу его оживить. Вдохнуть в него жизнь. Сейчас ваш Хотейск — это спящий, уставший, апатичный организм. Он функционирует, но не живёт. Он дышит, но не чувствует. Он боится своих же желаний, как ребёнок боится темноты. Я хочу влить в него адреналин чистого, ничем не ограниченного хотения. Да, будет больно. Да, будет страшно. Будет шок. Но он проснётся. Откроет глаза. И каждый человек в нём станет художником своей реальности. Пусть на пять минут. Пусть ценой соседской картины. Но это будет ЕГО картина.

— Художником, который закрасит картину соседа только потому, что ему так захочется! Или потому, что его «хочу» окажется громче! — выкрикнула Вера, и в её голосе прорвалась вся накопленная ярость. — Вы предлагаете не искусство, а вандализм! Бойню талантов!

— Возможно, — легко, почти воздушно согласился Кирилл, как будто обсуждал погоду. — Но разве это не честнее? Не прозрачнее? Сейчас ваша система, ваш милый Институт, позволяет закрашивать чужие картины тихо, исподтишка, через эти ваши «корректировки», «адаптации» и «согласования с общественным благом». Вы делаете это, прикрываясь заботой и безопасностью. Я же предлагаю делать это открыто. В честной, прямой борьбе воль. Сильнейший получит то, что хочет. Слабый... - он слегка пожал плечами, — ну, слабый всегда проигрывает. Таков закон природы, закон вселенной. Вы же не отменяете гравитацию только потому, что кому-то больно падать?

— Мы строим перила, — сквозь стиснутые зубы, с холодной яростью проговорил Артём. — И лестницы. И лифты. И страховочные тросы. Чтобы падать было необязательно. Чтобы можно было подняться наверх и слабому, и сильному. Чтобы прогресс измерялся не силой крика, а умением ДОГОВОРИТЬСЯ и построить общий лифт!

— И тем самым вы делаете людей беспомощными! — в голосе Кирилла впервые, едва уловимо, прозвучали нотки настоящей, горячей страсти. Он поставил термос на ближайший ящик. — Они разучиваются карабкаться! Разучиваются ХОТЕТЬ так сильно, так безоглядно, чтобы преодолеть боль, страх, саму гравитацию! Вы выращиваете в теплицах поколение вежливых, удобных, предсказуемых конформистов, которые боятся даже помечтать по-крупному, потому что знают — их мечту «адаптируют» до неузнаваемости! Вы кастрируете сам дух!

— Мы защищаем их от последствий их же глупости, слепоты и сиюминутности! — парировал Артём, и его голос теперь звучал так же горячо. — Желание «хочу летать» у того, кто не умеет и не понимает аэродинамики, ведёт к падению с крыши и луже на асфальте. Желание «хочу, чтобы он меня полюбил» без взаимности — к насилию над свободной волей другого человека, к одержимости, к трагедии! Наша работа — не мечтать ЗА людей, а следить, чтобы их собственные, часто слепые мечты не убили их самих и не покалечили окружающих! Это не цензура! Это гигиена!

— И кто дал вам это право? — мягко, почти сочувственно спросил Кирилл. — Кто назначил вас, Артём Каменев, и вам подобных, верховными судьями над чужими мечтами? Кто вручил вам скальпель для ампутации «опасных» желаний? Ваша бюрократия? Ваши выборы? Ваши комиссии по этике? Вы прячетесь за красивыми словами «безопасность», «стабильность», «общественное благо», но по сути вы — самые опасные из цензоров. Потому что вы искренне уверены в своей правоте. Вы не злодеи. Вы — скучные, добросовестные санитары, которые готовы залепить гипсом здоровую ногу, лишь бы пациент не споткнулся.

Он снова взял термос, открутил крышку, выпил остатки чая, не спуская с них своего янтарного, не моргающего взгляда.

— Но хватит философии. Смотрите. Вот оно. — Он кивнул в сторону кристалла, и в его движении была почти отеческая гордость. — Квинтэссенция. Выжимка. Самый чистый продукт человеческого «хочу», какой только можно получить. Очищенная от ваших страхов, ваших «а что подумают», ваших сомнений. Она прекрасна, не правда ли? Прекрасна в своей мощи, своей простоте, своей... истинности. Завтра в полночь она соединится с Колодцем. И произойдёт не катастрофа. Произойдёт... пробуждение. Революция сознания. Люди увидят, на что они способны на самом деле, когда с них снимут ваши предохранители. И да, сначала будет хаос. Сумасшедший, ослепительный, ужасающий хаос. Но из хаоса, из этой кипящей творческой энергии, родится новый порядок. Не ваш, застывший, как бетон. А живой, динамичный, дышащий порядок сильных. Свободных. Настоящих. Тех, кто не боится желать.

— А слабые? — тихо, но очень чётко спросила Вера. В её глазах стояли слёзы — не от страха, а от ярости. — Старики, которые не могут крикнуть? Дети, которые ещё не научились? Инвалиды? Те, чьё «хочу» — просто чтобы их не били, чтобы было что поесть? Их новые «сильные» просто сотрут с лица земли, потому что их желание «жить в покое» тише, чем желание «забрать твой дом»?

Кирилл посмотрел на неё, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на неподдельное, глубокое сожаление. Как будто он ждал этого вопроса и жалел, что должен на него ответить.