Пустой I. Часть 1 (СИ) - Скабер Артемий

Стоило мне отпустить попытки, как тут же стало легче. Мысли возникали одна за другой, но я не фокусировался на них. Смотрел на ворота, ощущал древко копья. У кого-то за спиной дрожали руки, я слышал по звуку дерева в сжатом кулаке. Пахло потом.

Солнце — первое! Никогда я так ему ещё не радовался. Давление исчезло. Было — и вот нет. Как дверь захлопнули. Зерно разжалось рывком. Грудь расширилась, воздух вошёл сразу и много. За спиной кто-то осел на землю, потом ещё один. Посмотрев в сторону, Дейр поднял руку к груди и шептал.

— Он был здесь. Стоял снаружи. Не вошёл, — произнёс молодой охотник.

Рун опустил копьё. Огляделся.

— Никуда не расходиться. До полного рассвета все остаются здесь. — сказал он.

Тарим уже шёл к центру площади, говорил что-то Золтану вполголоса. Эир и Лом тут же последовали за ними.

Я остался стоять и держал копьё.

С той ночи прошло три месяца.

Ворота открылись лишь несколько дней назад. До этого деревня сидела взаперти. Скалих появлялся почти каждую ночь в начале. Давление чувствовалось через стены. Он не бился в ворота. Просто стоял где-то снаружи, и воздух в домах становился тяжелее. Дети кашляли во сне. Площадь пустела раньше, чем садилось первое солнце. Люди старались не выходить из домов без нужды.

Но потом давление исчезло, словно паук забыл про нас. Страх, что сковал людей, начал притупляться. Ко второму месяцу люди устали бояться и начали выходить по делам. Тарим отправил охотников проверить всё вокруг деревни и песочницу. Рун с Ксуром ходили к первым руинам, смотрели следы, возвращались. Скалиха там не было.

К третьему месяцу выходили уже ко вторым руинам, и то только сильные охотники. Убедились, что зверя нет и там. Три дня назад вернулись с дальних руин и подтвердили, что Скалих вернулся на своё место.

Только тогда все выдохнули. Всё вернулось к тому, как было до этого. Тарим разрешил охотиться в пределах вторых руин и открыл ворота. Сегодня была наша первая охота с группой Руна и весьма успешная. Мы несли двух иглоспинов и столько же остроклювов.

Я замыкал нашу группу. Иглоспины через плечо, лапы связаны, иглы завёрнуты. Ворота увидели нас раньше, чем мы подошли.

Люди выходили из домов молча. Не бежали. Вставали, и смотрели. Взгляды шли прямо на добычу, на туши, на кровь, засохшую на шкуре. Дети расположились у стен, двое совсем маленьких, стояли рядом. Ветер прижал рубашку к животу одного из них. Рёбра читались сквозь ткань. Мальчик кашлянул в кулак.

Рун положил добычу у ворот. Ко мне подошли двое и взяли иглоспина. Я отдал. Руки, которые взяли: тонкие, косточки торчат. Три месяца без нормального мяса. Голод коснулся всех — от мало до велика. Все стали легче и злее.

Мы прошли в деревню с нашей добычей. Тарим выбрел на площадь. Двигался не спеша. Рубаха застёгнута, пояс затянут, руки вдоль тела. Встал там, где всегда встаёт, когда говорит перед остальными. Обвёл площадь взглядом, слева направо, медленно. Люди ждали.

— Выстояли! — гордо заявил он.

Площадь не шевельнулась.

— Три месяца. Мы никого не потеряли. Никто не ушёл за стены без приказа. — Пауза. — Это не случайность, а порядок. Только он может дать безопасность и будущее.

Но я слышал другое в его словах.

— Порядок держит жизнь, — продолжил старейшина. — Кто меня слушал… стоит сегодня здесь. Сегодня мясо. Сегодня отдых. — Пауза короче. — Завтра норма работы, как была. Помните, кто держит ворота.

Деревня задвигалась. Кто-то нёс горшок. У кострища разгорался огонь. Две женщины быстро и умело разбирали тушу остроклюва. Запах дыма поднялся над площадью.

Я стоял и смотрел.

Три месяца держал их взаперти. Старейшина урезал долю, поднял норму, закрыл ворота. Теперь говорит: видите, выжили и всё благодаря мне. Деревня голодает, дети кашляют, и это называется порядком? Почему раньше не выпустил охотников проверить? Зачем столько ждал? Уже через месяц все следы скалиха исчезли, а он не выпускал никого. Но теперь людям плевать на то, что было до этого. Они кивают и улыбаются. Потому что живые, потому что есть мясо и надежда. Они даже не заметили, что деревня стала тюрьмой, а Тарим её хозяином, нашим хозяином.

Я сдвинулся с места и направился к себе. Дом… Нагретая глина от солнца, запах дерева и соломы. Бросил мешок, что мне выделили как полноценному охотнику, у стены и прислонил копьё.

Под полом раздался спасительный шорох. Сел на корточки и сдвинул доску.

Там была маленькая клетка из тонких деревянных, стянутых полоской кожи, сверху — плоский камень. Сделал сам, в начале второго месяца. Двое шмыгов смотрели на меня тёмными блестящими глазками, пока их усы шевелились.

Взял первого за загривок. Он скребнул по руке когтями. Нажал резко большим пальцем сзади у основания черепа. Шмыг обмяк. Второй так же. Завернул обоих в тряпку. Смотрел на пустую клетку. Она спасла меня и ещё одну семью.

Когда шёл второй месяц заточения, я порой не вставал по несколько дней. Просто не мог. Зерно выжигало мышцы, потому что больше нечего было. Две лепёшки в день… это хватило, чтобы не умереть, не более. Лежал и слушал деревню через щели.

И потом появились они под полом. Двое маленьких зверей пробрались ко мне и крутились у горшка, искали крошки. Наивные шмыги — не тот дом они выбрали для трапезы, нужно было к Тариму идти или к Золтану. Я поднялся. Ноги согнулись, пришлось держаться за стену. Поймал обоих.

Хотел убить сразу. В голове стоял один образ. Горячее мясо, пусть маленькое. Потом увидел, что самка толстая. Не жир, а пузо. Остановился.

Сейчас съём, а потом пусто. А сколько ещё будут закрыты ворота? На тот момент никто не знал. Заставил себя подавить животный голод. Сделал клетку и оставил их. Кормил объедками от лепёшек. Через пару дней у самки был выводок. Десять слепых детёнышей. Ещё через неделю начал их есть. Одного брал себе, а другого отдавал. Давал размножаться дальше и рожать. Так цикл за циклом, почти два месяца.

Они выполнили свою роль. Встал, взял свёрток. Пора.

На площади пахло жиром, кто-то уже жарил нашу добычу. Мимо пробежала женщина с горшком. Двое тащили иглоспина и даже успели переругаться. У колодца несколько говорили быстро, перебивая друг друга. Спорили о том, какой кусок достанется.

Пока я двигался к Марте, никто даже не взглянул на меня, мясо приковало все взгляды. Шел туда вдоль домов, не через центр.

Постучал. Открыла не сразу. Когда дверь распахнулась, она увидела свёрток. Взгляд поднялся на меня.

— Не надо… — её губы дрожали.

— Надо. — Протянул тряпку. — Для Айны и тебя. И хватит каждый раз спорить.

Марта не взяла. Стояла и смотрела на мои руки.

За три месяца она стала другой. Кожа обтянула скулы, лицо стало острым. Шея тонкая, ключицы выпирают над воротом платья. Рука сжимала ручку двери так, что видны жилы, косточки. Под кожей ничего лишнего.

— Ты нам ничего не должен, — проглотила она громко слюну.

— Знаю, — кивнул.

— Мы справляемся… я справляюсь.

Я посмотрел мимо неё в комнату. Айна сидела на кровати, смотрела в стену. Спиной ко мне. Плечи острые, позвоночник читается под платьем. Тарим поднял им норму работ вдвое. Урезал долю вдвое.

— Мать должна защищать ребёнка. — повторил ей её же слова, которые она, когда-то, бросила мне.

Марта молчала.

— Это последние. Больше нет. — кивнул на свёрток. — Но теперь ворота открыты, и есть шанс, что вам будут давать больше.

Она взяла. Быстро. Тут же оглянулась, что никто не видит. Руки задрожали сильнее, Марта стояла и молчала. Потом по щеке покатилась слеза. Убрала рукавом раньше, чем успела подумать.

Женщина перевела взгляд на сверток и закрыла глаза. Воздух шумно вырвался из её рта.

— Уходи… уходи, Рейланд. — сказала она тихо. — Если ты считал, что нам должен, то… этого долга больше нет. Спасибо тебе.

Кивнул и развернулся. Дверь хлопнула, и я услышал быстрые шаги внутри. Айна вскочила с кровати. Улыбнулся. Это было непросто. Делиться мясом, которое нужно самому. Но я обещал вернуть долг, и я это сделал. Груз упал с плеч, и теперь я могу идти дальше, не оборачиваясь назад.