Истинная ведьма (СИ) - Ломанова Евгения "Сказочница Ена"

— Яринушка!!!

Да как так?!

Вороней, ни на гран в нем силы никакой — а заслон мой пробил телом своим, и к нам побежал! И защита моя не рухнула! Да не о ней я думала! Бежал то он не ко мне, а туда, где птицы бились! Не только Василиска, но и он на обман мой купился! Схватил палку какую-то, да ею размахивая, в самую гущу и кинулся!

Василиска тоже увидала его и стаю свою разогнала. Да разве это помогло? Птицы обезумевшие только клевать ком зеленый, вместо меня, перестали, а сами носятся, орут дурными голосами и еще хуже от того. Нечем мне ему помочь было! Схватилась за наруч свой, да толку? Заслон поставила, бились птицы об него, падая тут же. Но слишком много их было! Да я всего два шага и сделала, как Вороней наземь упал!

Завизжала Василиска, да так что я слух потеряла. И все одно шла я к Воронею. Тяжело было когда соленой заслон ставила, а тут в тыщу раз тяжелей. Вот он лежит — рукой подать, а не могу дойти!

Наконец сделала чего-то Василиска и разлетелся птичий ком, как его не было. Я про нее забыла тут же, кинулась к любому моему. Посекли его когти, да исклевали всего. Лежит бездыханный, лицо белое! Да как же это? Как?! Я же его от беды заслонила, укрыла от ведьмы соперницы! Зачем же он…

— Воронеюшка!

Слух ко мне вернулся и услыхала я вопль Василискин. И так он мне поперек сердца резанул, что мочи никакой терпеть мне не было более. Сама сгубила, а теперь еще и рыдает по чужому мужу?! Обернулась я к ней.

Она в воздухе все висела. Тряпки черные и патлы, по ветру будто полощутся, хоть недвижен воздух кругом. Не было мочи это снести. Протянула я руку к ней, да сжала персты, аж хрустнуло. А потом кулаком к земле припечатала.

Раньше у меня заклятье это не получалось, а теперь, надо же, будто самом собой сделалось. Василиска под моей невидимой дланью, словно листок бумажный смялась и на землю шлепнулась, только пыль вверх взлетела. Лежит как куча грязи, что суть ее и есть.

Я смотреть на нее больше не хотела. Заткнула рот ее поганый и ладно. Вороней важней. Припала я к груди его и никак не расслышу — сердце бьется или нет? Да что ж это делается-то?!

— Любый мой, Воронеюшка! Вернись, вернись ко мне, сокол мой ясный! Да как же я без тебя? Не оставляй меня, родненький ты мой!

Как баба простая — сижу голошу, слезы градом льются, все на свете позабыла. Была ведьма, да вся вышла. И некому по щекам отхлестать, чтоб в себя пришла. Да и зачем? Коли не станет его, зачем мне тогда жить? Зачем?! Никого мне не надо! А одинокой всю свою жить горевать, сердце иссушая о нем, я не хочу! Не позабыть мне его никогда — не смогу я! Лучше, и правда, удавиться на березе ближайшей, чем муку такую терпеть!

Сколько так плакала, на груди любого моего, кто знает? Может слезы мои и правда настолько горючи оказались, что прожгли и до сердца его дошли? Кто знает? Чудеса неведомые и нам ведьмам на свете случаются. То высший промысел, не про нас людей.

— Яринушка…

В миг замолчала я и подхватилась. Глядь — жив, любый мой! Жив, родненький! Единственный мой! Только с горя и тоски выла, а тут от счастья слезы полились. Кинулась его целовать. А он едва шевелится, а все одно смеется:

— Не рви сердце мне, Яринушка. Не плачь. Мочи нет слышать…

Смотрю в очи его синие, наглядеться не могу. И самой смешно сделалось, а слезы все капают. Но я их быстро утерла. В себя пришла, окончательно. Страху натерпелась, да ум вернулся. Толком проверила, что да как. Потрепало Воронея воронье, вот ведь потешка какая. Да вот только не смешно от нее мне.

Зашептала его раны, помогла ему сесть. Выхожу, был бы жив и следа не останется!

— Ну как же ты? С палкой, да на птиц обезумевших, околдованных? Куда ж ты ум свой подевал, надежа князь? — глядя, как с трудом он даже сел, я не могла уже молчать и стала его распекать. Слишком за него напугалась.

— А смотреть на то, как тебя на смерть убивают, думаешь легче? Нет нам больше дорог врознь. Горе ли, радость — все делить теперь будем. Ты это накрепко запомни и больше за меня не решай!

Аж стыдно стало. И слова не шли с языка, но все же высказала. Очи долу опустив, тихим голосом, чтоб не думал, что я перечу, а просто разъясняя:

— Да какое там убивать? Что эта шмурдячка против меня? Смрада много, да и только. Но ты ж тоже понимать был должен, не чета ты ей. Какая не есть, а ведьма, а ты человек простой. Только меня отвлекать станешь, силу утягивать, чтоб защитить тебя. Как я могла по другому поступить? Куда я без тебя? Ты бы в поход против ворогов пошел, меня бы за стенами в хоромах небось оставил, чтоб уберечь? С собой на коня бы не посадил?

— То другое дело.

— Да как же другое, Воронеюшка? — обняла я его, чтоб дальше послушал, не затаил обиды, что будто не уважаю и не ценю его. — Просто я тебе досталась не такая, как другие молодки. Ты вот, к примеру, в ратном деле хорош, так я ж с поучением не суюсь. А я вот ведьма, у меня другие дела, но и тебе в них разбираться без надобности.

— Как это без надобности? Ты что такое говоришь?

— Да я не про это, а про то, что каждому свое отмеряно. Для меня важнее всего, чтоб ты был цел и здоров. С остальным сама управлюсь. А ты в своих делах первым будь, тут уж мой черед настанет за спиной твоей хорониться. Разве ж в том оскорбление какое-то есть? Нельзя нам все поровну разделить, так уж повелось. Мужчине — мужеское, женщине — женское. Главное-то чтоб мы вместе были? Ведь так?

Поцеловал он меня в лоб, вздохнул и крепче к себе прижал:

— Права ты, но и меня пойми. Знаю, что ты у меня особенная. Но наперед всего ты женщина моя. Не могу я стоять в стороне видя, как любушку мою мучают, да извести хотят. И ничего ты с этим не поделаешь. Я мужчина и я тебя защищать должен…

— Да за что мне мука такая?! Как же я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!! Вот и сдохните вместе!

Совсем мы обо всем позабыли! А Василиска проклятая, живехонька. Хоть и потрепала я ее знатно. Балахон драный в пылище весь, как и рожа ее постылая, вся в царапинах, волоса дыбором стоят — вот страсть-то! Глаза от злобы почти побелели! А сама стоит, за посох свой цепляется, колыхается вся. Все же знатно я ее приложила, да жаль не до конца.

Видать совсем она помутилась в уме от злобищи своей, как кинется на нас!

И тут, Вороней, снова палку свою схватил. А меня как за плечи обнимал, так только крепче сжал. И вот же чудо чудное — по палке будто сияние льдистое, от руки его до самого кончика, волной прошло и стала она мечом! А Васисилиска на тот меч и напоролось!

Стоит, зенки страшные таращит, изо рта кровь черная толчками льется, колыхается вся. То на меч, то на нас, то на меч, то на нас глаза пучит. Не стерпела я более этой страсти и махнула на нее рукавом, нас с Воронеем заслоняя. Полыхнуло тем же льдистым светом, прохладой пахнуло, она пеплом и рассыпалась, как не бывало!

Глава 32

— Это что это?

— Это ты мне помогла?

Вместе сказали, да друг на друга уставились. Это что это получается-то? Вместе мы Василиску победили? Сами того не ведая, опорой друг другу стали и выстояли?

— Вот оно как, — видать и Вороней мысли мои разделял. — Видать в том сила наша, чтоб вместе быть и врагов ратить, Яринушка? По всему выходит, нельзя нам разделяться. Никак нельзя!

— Выходит так, — мне и возразить нечего было.

Разве что одно:

— Но так-то получается, что и в тебе сила колдовская какая-то есть. Неспроста все это? Может из-за нее и вцепилась в тебя Василиска аки клещ?

— Да как теперь узнаешь? Сгинула же она, али нет?

И то верно. Не обман ли новый? Встала я, огляделась. Небо уже светлеть начало, тучи будто таяли и скоро солнышко ясное через них пробилось, залило светом нас теплым.

Палка снова как палка стала. Ну нипочем не скажешь, что только-только была она мечом будто изо льда морозного выкованным.

От Василиски и пятна, или хоть горстки пепла, не осталось. Ничегошеньки.

Хотя нет. Увидала я посох ее, что в сторону улетел, когда к нам она кинулась. Но что за диво? Вроде аспидный он был, будто черным варом смоляным его облили, а сейчас что-то белое сверкнуло. Подошла я, хоть и с опаской, вещь колдовская, да опасная, раз такой гадине принадлежала. И что я вижу?