Истинная ведьма (СИ) - Ломанова Евгения "Сказочница Ена"

— Ах, ты ж воровка бесстыжая!

— Что такое, Яринушка? — только Воронея зря встревожила. — Чего ругаешься, кричишь?

Встал, да на обе ноги припадая, ко мне поспешил. А я ругаюсь:

— Мой же это посох! Мой! Это она дом мой разорила, обокрала и Васю чуть со свету не сжила! Да и меня вместе с ним!

Мало того, что изгадила мой посох черными заговорами, вон как его весь искорежило, так это она оказывается, еще и не в первый раз красть у меня повадилась! Это она нас с Васей заперла, в подполе дома моего — больше некому.

Посох она видать в первый раз не смогла целиком взять, обломала только. А после явилась и за навершием. Да я ее опередила. Не зря Васенька говорил, что чуял, что кто-то вокруг дома злой бродит. Но мы-то насилу живыми выбрались, а сундук мой остался. Не до него было. Так она опосля видать явилась и украла, что осталось. Зуб вон к посоху приделала, криворукая, да еще не успел измараться, он то светлым и блеснул, меня привлек.

Рассказала я Воронею, нажаловалась на воровку окаянную. Голыми бы руками придушила, по второму разу! Издохла, а все одно нагадила! Но посох же не бросать? Мало ли кто его найдет — вещь опасная. Но и так просто его не возьмешь.

Пока я думала, чем бы посох обернуть, Вороней взял и поднял его! Я в сторонку только отошла, на пару шажков…

— Стой!!!

В чистое уже небушко, от посоха молния черная ударила! Меня с ног сшибло и унесло!

— Вороней!!!

Поднялась и кинулась я к нему, хоть и мотало меня во все стороны разом. Про все позабыла! А он лежит, ну вот точно в этот раз мертвый!

Сколько минуток прошло, как я на его груди рыдала, убивалась? А теперь-то что?

Занемела вся. Обомлела? Заиндевела? Али закаменела? Все разом и врозь…

Правда, будто грань я какую-то перешла бесчувственности. Подошла к нему, ноги сами подкосились, осела на землю рядом с ним. Не трогаю, даже волосочка не касаюсь. Сижу. Молчу. Смотрю. Будто ничего на свете окромя моего дыхания не осталось живого. Лицо то какое спокойное…

Сколько так сидела — не ведаю. Будто он умер и я с ним. Только шевелюсь и дышу еще почему-то.

“Яринушка!!!”

Будто одеревеневшая вся, обернулась.

Вася мой. Скачет на трех лапках, хвост трубой. Поздно миленький, поздно…

“Что стряслось? Где Василиска?! А с мужем твоим что?! Ярина?!”

Я вот и хочу сказать чего-то, а не могу. Горло не то что перемкнуло, а будто во всей мне силенок никаких не осталось. Вытекли как водица из худого меха. Да не колдовские, а самые обычные, чтоб руку там поднять, ногой ступить, говорить. Нету силушки во мне. Ничегошеньки. До самого донышка вычерпано, один прах сухой на зубах скрипит. Лечь только рядом с Воронеем и помереть, больше ничего не смогу. Отстрадала свое, хватит.

Я б, наверное, так бы и сделала. Легла и померла рядом с любым моим. Вася не дал.

Охолонула я чуть, когда он зубами до крови в руку мою вцепился, от боли. И она не сильно задела. Словно рябь по воде от ветерка случайного. Но хоть услышала его:

“...где она? Да не молчи ты!”

— Кто? — беззвучно спросила.

Василиска? Или еще кто? Что надобно от меня еще? Не знаю и знать больше ничего не хочу…

“Да склянка же! Очнись уже, пока он совсем не умер!”

Не умер?

Ошиблась я? Да как тут ошибиться? Слезинка все же скатилась по щеке. Не дышит, и слушать не надо — сердце ретивое не бьется больше.

— Да что ты такое говоришь-то?

И оттолкнула от себя кота. А кто ему право дал надо мною измываться?!

А он снова ко мне. В очи заглядывает, да говорит:

“Яринушка, поздно будет! Дай зелье ему, услышь ты меня! На него только вся надежда!”

Зелье? Какое еще…

Зелье! Что я в доме своем нашла? Вылечило он меня тогда. Но ведь Воронея разве оно спасет? Нет зелий таких, чтоб мертвого оживить.

Но все ж полезла в кошель на поясе, достала склянку.

“Вот и хорошо! Я уж боялся — не позабыла ли. Лей, чего ж ты сидишь?”

Откупорила и капнула на уста любимому. Пусть хоть все наземь выльется, тогда Вася меня в покое оставит. Не будет тревожить и я рядом с другом сердешным лягу уже.

Думала я, пролеться мимо зелье — ан нет! Истаяла капля. И может мне и помстилось, но порозовели чуть губы желанные. Еще я капнула, уже во всю ширь очи распахнула. И правда розовеют!

А с третьей капелькой и вовсе чудо случилось — приоткрыл Вороней губы-то! И будто вздохнул тихонечко!

“Лей, лей скорее! Не жалей!”

Да не жалко мне было ничего, только боялась теперь мимо пролить, так руки задрожали. А тут каждая капелька на счет. Не шуточный, от него зависело жить любимому моему, али помирать нам вместе!

Влила я зелье. Дышать боюсь, гляжу до рези в глазах. Лицо Воронеюшки уже не такое мертвенно-бледное было. Задышал! А потом и очи открыл!

— Яринушка… — прохрипел он.

Я будто вместе с ним ожила! И плакать и обнимать его снова кинулась. И его и Васеньку моего.

— Ирина Дмитриевна! Ой… А кто это… Ой! Сергей Владимирович? Это вы? Откуда? Ага! Вот ты где!

Мы на встрепанную Маришку глядели и смеялись. Она куда угодно, только не нас смотрела. Васю только на руки подняла, аж в пояснице прогнулась. А он видать совсем поистрепался, не стал больше от нее бегать, устал и позволил самоуправство такое.

— Ну чего вы тут делаете-то? А вдруг увидит кто-нибудь? Стыда с вами не оберешься! Взрослые, благородные люди, — стала она нас тихонько распекать. — Еще и на земле расселись. Вставайте быстро!

Помогла я Воронею на ноженьки встать. Тут только Маришка вид наш потрепанный и разглядела.

— Вы чего тут такое делали? На вас напал что ли кто-то? Городового позвать? Ой, Сергей Владимирович! Да вы весь исцарапанный! Сейчас я извозчика найду, мы вас с больницу отвезем. Только вот кота подержите. Хотя куда уж вам. Вас бы самих кто подержал. Ладно, так сбегаю. Лучше с ним, а то уморилась за ним по всему городу бегать! То за котом, то за хозяйкой, то за извозчиком. Что за планида у меня такая? У всех хозяева, как хозяева, у меня горе сплошное. Глаз да глаз нужен…

Так и не выпустив Васю поспешно ушла. Тот лапки свесил, жмурится на нас, пока она его уносила.

— Как ты, сокол мой?

— Живы будем не помрем. Прости, что напугал. Совсем в делах твоих ведьмовских у меня понимания нет, — смеется Вороней.

И я смеюсь, да слезы утираю, что сами из глаз катятся.

— Ну что ты, что ты? Все ж кончилось, теперь уж точно. Одолели злодейку проклятую. Теперь мирно заживем. Никуда тебя не отпущу более. Только со мной, куда бы не пошла.

Про царапины Маришка верно сказала, да только уже и они исчезали. Разве что одежда потрепалась, да и ляд с ней.

А любый мой, так обрадовался, что извели мы наконец Василиску проклятую, да целы остались, что на руки меня подхватил, да как закружил! Счастье-то какое! В глаза его синие смотреть, смех его слышать, слова жаркие!

А уж целовать его как сладко!

— Ну вот опять! Ну, на минутку вас нельзя оставить! Вы что творите?!

И когда это Маришка вернуться успела? Возница в сторону глядел, будто не замечал ничего.

— Язык я тебе узлом когда-нибудь завяжу, — проворчала я, пряча глаза свои бесстыжие и счастливые, за плечом единственного моего.

Решили в больницу мы все же ехать. Хотя нам и без надобности было. Но надо ж было проверить — спало ли проклятье с людей. Только сели мы, Маришка Васю мне на коленки положила. А сама, я думала с другой стороны обойдет, чтоб сподручней сесть было, а она куда-то отбежала.

— А это чье, Ирина Дмитриевна? Красота какая!

Вороней охнул и меня к себе быстро притянул обняв за плечи.

А Маришка то на нас удивленно смотрела, то на посох черный в руке своей. Посох! Забыли про него совсем мы в радости своей! А ей хоть бы хны! Держит, будто палку подобрала, коров подгонять!

— Яринушка? — понял уже, что опаски никакой нет Вороней, и хватку ослабил.

“Говорил же, хорошая девка. И ведьма из нее хорошая видать получится”.

— Да чего вы на меня смотрите-то так? — занервничала Маришка от наших взглядов.