Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

— Ты, боярин, сразу видно в Ржавую впервые пошел, не разумеешь ее волшбы. Воин ты, может, справный, знаешь, с какой стороны железку держать, вон как свою истаскал. Вот и скажи мне, глубинник, где у вас засаду душегубцы-злодеи устраивают?

Парень ни мгновенья не промедлил, выпалил:

— Так знамо дело. В лесах глухих, в чащах, в ущельях да оврагах. Порой даже под мостами, коль ичетик не погонит. В любом укромке, откуда внезапно выскочить можно. Да хоть в бочке.

И юноша задорно хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на холодные черные глаза старика.

— Добренько! А тут бы ты где схоронился? — прищурился он. — Коль пошел бы в тати, само собой.

Молодец долго озирался по сторонам. Степь, хоть и вся изрытая холмиками, будто мятая тряпка, все же почти везде просматривалась на много верст окрест, и лишь за большими пологими подъемами хоть как-то можно было утаиться. Но и то было бы весьма трудно большой ватагой.

— Так нигде, дедушка, — развел руками Отер, — все проглядывается. Холмы, конечно, кроют немного, так ведь степь сухая, конных враз по столбу пыли приметно будет. Разве что совсем малым числом идти аль пешком. Да только сдается мне, что в этих краях злодеи только конные передвигаются, да и орава нужна немалая, чтобы дело сладить. Вон, в нашем обозе охранцов сколько.

— Верно мыслишь, — коротко кивнул старик и причмокнул на вола широкими сухими губами. — А вот тут-то и волшба степей. Вроде едешь себе, едешь, на десять верст окрест ни пылинки вдали и вдруг р-раз! Словно из-под земли кочевье поганое аль и того хуже — псы. И ведь откуда? Незнамо! Потому и бдят без устали охранцы, за каждую кочку заглядывают, крепко сторожат. За то и плату немалую получают. Уяснил?

Юноша кивнул и долго молчал. Покачиваясь на козлах, он все всматривался вдаль, и казалось ему порой, что различает он занимающийся пыльный след, но стоило моргнуть, и наваждение пропадало.

— А что, дедушка, — все же спросил он много погодя, — и псоглавцев видел?

Старик только невнятно выругался и смачно сплюнул в придорожную траву.

Не по сердцу были старому обознику такие расспросы.

После этого Отер стал примечать, что и по ночам у костров было совсем немного ратников. Быстро похарчевавшись, растворялись они при полном оружии в темноте. И слышал только молодец, как-то с одного конца постоя, то с другого раздавались короткие пересвисты. До тех самых пор, пока не забывался он крепким сном

Охранцы несли службу.

Со временем Отер даже начал привыкать к дороге. Было в этом что-то дикое, вольное. Или же в нем говорила новизна приключений невиданных да воспринималась просто как озорство. В такие моменты напоминал он себе дурачка-царевича, который в окружении дружины лезет куда-то в страшные темные земли, дабы потешить свое самолюбие, и не понимает, какая опасность таится вокруг да ждет впереди. Невдомек ему, межеумку, что лишь за крепкими щитами да опытом бойцов хоронится его жизнь. И все же не мог сдержать в себе парень лихого восхищения степью.

Кому расскажешь — не поверят!

Ух!

На последний день седьмицы дневной разъезд вернулся к червю обоза. Гнали лошадок чуть не взахлеб и Отер уже было забеспокоился, однако по спокойной осанке всадников да по громким выкрикам стало ясно, что тревоги напрасны. Люди на телегах вдруг как-то разом расслабились, перестали казаться такими уж суровыми и дикими, кто-то затянул протяжную песню, и даже вечно сердитый десятник Девятко, о диво, слегка улыбнулся в усы, проезжая мимо юноши, да подмигнул лихо.

А очень скоро понятна стала радость караванщиков — не прошло и часа, как из-за гребня холма стали неспешно показываться верхушки шатров.

Улус полканов.

А рядом с ними ни один степняк аль псоглавец не решился бы налететь на торговцев. Кому ж охота раньше времени на бледной кобыле к закату ехать.

* * *

Поселение конелюдей раскинулось прямо посреди степей на краю крутого обрыва, под которым несла свои мутные воды бурная река. Обозникам и раньше попадались подобные потоки, и Отер каждый раз удивлялся чудесам и все больше понимал слова старика-соседа. Ехали, ехали, вдруг обрез песчаный добрых саженей пять, да такой крутой и неприметный, что коль будешь на всем скаку лететь, то непременно ухнешь вниз. А там ущелье широкое, словно какой великан степь мечом располосовал, да рана распахнулась. И течет по ней, бурлит, вода. Быстры потоки, неистовы, а, опять же, пока не встанешь на край обрыва, и не слышно даже. Вот уж и впрямь, ворожба!

Улус полканов оказался поистине громадным. За время пути юноша не раз пытался вообразить чудной город степного пранарода, представлял себе и песчаные башни с шарами-крышами, и дворцы из костей дивных чудищ, и просто бескрайнее стойло. В общем, мешал в своей голове когда-то слышанные выдумки да свои догадки. На деле же все вышло совсем не так.

Становище, насколько мог охватить взгляд, состояло из шатров. Большие и малые, были разбросаны они вдоль обрыва, подобно речной гальке. Отсюда можно было разглядеть, что меж некоторыми протянуты были широкие полотнища, и получалось под ними что-то наподобие покрытых улиц, какие часто строят в северных острогах на торговых площадях. А меж ними возвышалось, уносилось в небо невиданное количество шестов, обильно увешанных стягами и знаменами. Разноцветные, они трепетали на рваном степном ветру, будто силились улететь, и все не могли. Среды всей этой пестроты что-то постоянно резало глаз Отеру, елозило соринкой, и лишь когда их обоз приблизился достаточно близко, он понял, в чем дело. Вокруг улуса не было частокола. Даже крохотных хлипких колышков. Будто не боялись полканы никого и ничего, что может явиться из кромешного мрака.

— А как же они от нежити оборяются? — задумчиво протянул парень, все еще надеясь высмотреть хоть какие дозорные башенки. — Неужто лишь обходами да разъездами?

— Чудак-человек, — скупо хихикнул старик рядом. — То ж пранарод. Навроде чудей аль дивьих людев. Или псоглавцев, тьфу ты!

И дед смачно сплюнул под колеса. Отер приметил, что его собеседник вообще любил это дело, нисколько не боясь разгневать ни анчутку, ни встречника, ни другую дорожную нечисть. И припомнил он, как гостили в краю волотов, как видели валуны, что на согбенных гигантов были похожи, да и вождь их наполовину в камень обращенный… Не уходят пранароды в Лес, и нечисть не уходит, кружат по миру, в нем растворяясь, одни вот люди только… Это, получается, что для остальных-то раскол почти ничего и не поменял? Ну, окромя, что нежити, человеков вернувшихся, тьма бродит кругом. Вон, и Марья-богатырша говорила, что и она-то не ушла в Лес, кровь волотова удержала, в сон окунула.

— Чудно, — пробормотал Отер, заглядевшись на трепетание сотен стягов. — Выходит все, кроме нас, тут и кружат. Волоты в камень возвращаются, а остальные? Полканы вот куда?

— В навоз! — оскалился старик.

— Только попробуй такое брякнуть за границей стана! — рыкнул подъехавший будто из ниоткуда молодой купец. Он ловко осадил норовистого скакуна, так, что тот аж чуть присел, покружил немного, вздымая клубы пыли. Конь, рожденный для лихой погони по степям, явно истосковался в нудном и медленном походе, и лишь опытная и крепкая рука наездника не давала ему показать спесь и рвануть прочь. — Вот же, Бятя, не знал бы я тебя, дурня, десяток лет, подумал бы, что в первый раз в степи выбрался. Сам знаешь, тут каждое слово на вес золота. А летит как стрела — пустишь, не догонишь. Так что прикуси язык, пока тебе его на старости лет не обрезали. А ты…

Хозяин обоза бросил серьезный взгляд на парня:

— Лучше вообще помалкивай. Помни, мы тут на три дня, пока дела сладим, а после назад. Ты уж, полагаю, с нами в обратный путь?

И он заливисто расхохотался. Дед на козлах не преминул поддакнуть и тоже меленько захихикал.

— Так вот, — разом вновь стал серьезным купец. — Ни с кем не говори, никуда без дозволения не лезь. Укладов ты их не знаешь, хлеба-соли не едал. Будь ниже травы, тише воды! И главное!