Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Он понизил голос настолько, что за мерным топотом волов и скрипом телег его было почти не слышно. Подался вперед, чуть не ударив конским боком о край, зашептал:

— Ни в коем разе не произноси ничего про богатырей. Ни сказочку, ни прибаутку! Весь наш хлипкий союз держится на том, что род волотовичей-полукровок давно иссяк. Уж не знаю, в какую пору втемяшили себе в свои могучие головы полканы то вечное состязание, да только не береди старое, не надо. Кто знает, что придет на ум улусичам. Понял?

Отер, порядком опешив, только сглотнул и судорожно кивнул. Купец, судя по всему, остался доволен, отвел жеребца на пару локтей в бок и собрался было уже поддать, но тут юноша решился и крикнул:

— Хоть ты скажи, отчего заборов вокруг стана нет? То, что среди конелюдей мертвяков не водится, то я понял, однако ж из степи кто придет ведь…

Молодой торговец обернулся, удивленно вздернул бровь и замер, ловко держась под пляшущим скакуном. Вопрос переваривал. Наконец, взгляд его прояснился и он слегка улыбнулся:

— Так, а кому приходить, парень? Живых людей, кто потом мертвяком вернуться может, очень мало в этих краях, а те, кто сгинул… долго тут топать из края в край. Да и внутри насильно держать особой нужды нет. Куда ты, брат, сбежишь, коль чего? В Ржавую степь?

Он вновь хохотнул и теперь уже, не задерживаясь, рванул радостно заржавшего коня вперед. Скрылся в клубах пыли, отправившись поперед обоза к стану.

Колеса скрипели, жалуясь на ухабы степи. Отер покачивался на козлах, глядел на яркие, расшитые дивными узорами, шатры, на темные прорехи меж ними, на пляшущую на ветру траву. Он повернулся назад, перегнулся через бок телеги и как-то растерянно посмотрел туда, откуда они приехали.

В бескрайнем рыжем море опять занималась черная гроза.

Обоз расположился у крайних шатров по правую руку от главной дороги, широкого проезда вглубь стана шагов в тридцать шириной. Их никто не встречал, не приветствовал и даже не поднес путникам воды, как обычно было принято на Руси. Не было у конелюдов заведено никаких подобных традиций. До самой ночи купцы разгружались. Распрягали с дороги волов, треножили лошадей на выпас, ладили мелкие огрехи у телег, дабы по выезду не заиметь внезапных поломок, да обтряхивали степную пыль, что надулась под пологи и облепила густой коркой груз. Коль завтра доведется продавать, то и товар должен выглядеть достойно. В общем, остаток дня прошел в хлопотах.

Отер, как и всю дорогу, честно отрабатывал место в караване, по мере сил кидался помогать то в том, то в ином деле, однако ж остальные уже порядком поняли, что парень он был хоть и крепкий да с добрым сердцем, вот только дело у него мало с чем ладилось. То колышек так вобьет с дури, что потом втроем вынимать, то узду накинет вкривь, то обобьет мешок так, что впору вместе с поклажей выкидывать. И ведь видели, что не со зла творит, а так… Бывают такие бедоносцы, у кого мало что в руках держится. А потому парня почти все время старались мягко, но настойчиво спровадить. Да и хозяин обоза про себя взывал ко всем чурам, чтобы не налетели на них какие кочевники, потому как мало ли — если молодец мечом так же орудует, как и помогает, то еще неизвестно, что в бою случится. Но предки миловали, тихим был путь.

Когда степь разом ухнула в черноту ночи (Отромунд все никак не мог привыкнуть к этой мгновенной перемене южных краев), обозники собрались у костров на отдых. В сам улус до завтра порешили не идти, нечего лишний раз глаза мозолить местным. У них свой уклад, чужой, дикий. Ну их, нечисть.

За похлебкой и пустыми вечерними байками, какие в обилии водятся у каждого степняка, время неспешно подобралось ко сну. Разговоры становились все тише, вялее, пламя сменилось тлеющими углями, и вот уже кто-то тяжело лез под телегу, а кто и вовсе задремал прямо на расстеленном плаще подле огня. Даже бдительный Девятко и тот дал слабину, выдохнул под защитой стана полканов и тихо прикорнул, как был, сидя, привалившись к колесу. Тут надо отдать должное выучке его ратников — все же пара бедолаг, что вытащили меж собой короткие соломинки, со вздохами растворились в темноте (дозор лишним еще никогда не был), и вскоре в ночи стали раздаваться привычные короткие посвистывания.

«Соловьи-разбойники», — ухмыльнулся Отер, протягивая руки к еще пышущим жаром уголькам. Сон бежал юношу. То ли конец длинного и диковинного пути, то ли близость заветной цели будоражили нутро. Сердце его колотилось, и все подмывало вскочить, прокрасться в стан, разведать хоть что-то. Где-то там, совсем рядом, лежал, томился в неволе желанный меч-кладенец! Он достанет, он сможет, вернется к дядьке да и похвалится, мол, смотри, ворчун старый, в Ржавой степи у самих полканов меч добыл!

Как и где, о таких мелочах сейчас Отер предпочитал не думать. По ходу разберемся, как говаривал удачливый атаман ушкуйников Ешка Безживот. То, что его самого как-то в землях Ылва в итоге прикололи деревянными кольями ко дну реки, упоминать не было нужды. Мало ли, дело прошлое.

Молодец сидел у костра, ерзал, как на ежа присел, и думал. Удаль требовала действия. Непременно отважного, хитрого или хотя бы неожиданного, а потому, лишь только затих последний обозник, а громкий разномастный храп раскатился над привалом, юноша ловко (как ему показалось) вскочил и нырнул во мрак.

Где-то неподалеку раздавался пересвист дозорных.

* * *

Черная, словно смоль, ночь царила вокруг. Была она так непроглядна, что порой казалось, что в паре шагов начинается не невидимая степь, а бездна, такая, что ухнешь туда и лететь тебе, лететь, да так и умереть в полете от страха, дна не достигнув. И чудилось то и дело, будто глядит оттуда нечто, таится, выжидает.

Отер тихонько, мягко ступая с пятки на носок, пробирался вдоль шатров. Он очень старался не шуметь, не хрустеть ломкой примятой травой, но нет-нет да и поглядывал во мрак. И впрямь прав был хозяин обоза — пытаться уйти Туда? Да кому ж такое в голову взбредет-то в здравом уме. Это надо было учесть. Самому нипочем не скрыться, а значит меч надобно добыть так, чтобы доброй волей с караваном обратно и тронуться. Но то ладно, пока что хоть выведать, краем глаза поглядеть на уклад чужеземный.

Посвисты дозорных от лагеря обозников становились все тише. Впору было б пугаться, как бы не заплутать, однако ж теплый свет лампадок, развешанных тройничками на столбах, бросал меж шатров робкий отблеск. Не давал заплутать впотьмах.

Признаться честно, у молодца планы не зашли пока дальше заветного слова «выведать», но уж больно зудило ему предпринять хоть что-то. Потому решил он действовать по месту. На крайний случай просто туда-сюда побродит, присмотрится, приметится. По его прикидкам до главного въезда в улус оставалось еще не менее двух сотен шагов, но то ему было и без надобности — в любой момент он мог нырнуть в прорехи навесов, углубиться в круговерть стана. И все же пока не решался на такое, будто опасался переступить невидимую черту между дикой степью и владениями полканов.

Порешив про себя, что нечего праздновать труса, блуждать так можно до зари, парень решил попытать счастья. Он остановился, собираясь с духом, и прислушался. За спиной трещала несметной тьмой степь, по правую руку еле различимо доносились освисты, а сам же стан был нем. И оттого веяло какой-то тревогой. Не может же быть так, чтобы живое место и звуками не полнилось. Даже когда все на покое, то все одно где скрипнет от ветра доска, где затрепещет полотно, где треснет искрами лучина аль загудит налетевший сквозняк. А уж коль лагерь конелюдей полон, то и подавно должно быть, небось, как в стойлах, а может…

Вот так размышляя о том, будут ли во сне ржать да брехать полканы или лупить себя хвостом по крупу, Отер резко выдохнул и шагнул вперед.

Он проворно перескочил несколько толстенных, что варяжный канат, веревок, которые держали навесы шатров, чуть не запнулся о колышек, который тоже мог бы служить доброй палицей, и выпрыгнул на утоптанную широкую дорогу. Чтобы почти сразу врезаться во что-то громадное и твердое.