Памир. Дилогия (СИ) - Шаман Иван

Это была поганая смерть, медленная, мучительная и беспомощная.

А когда дервиш обращал свой указующий перст на следующего, люди разбегались от его движений, скрючивались в страхе, и всадники плетями гнали их вперёд. После третьего сожжённого больше никто не осмелился ослушаться. Их теснили как скот, и ещё недавно грозные воины покорно шли на убой.

— Безумие. Это же чистой воды безумие! — крикнула, повернувшись ко мне, Софья. Она сидела у бойницы с винтовкой. — Они же понимают, что им не взять нас?

— Если навалятся все, разом, да с дервишем — могут и взять, — вместо меня отозвался следователь. — Они уверены, что для них это единственный способ выжить. Нас тут горстка, а их больше, чем селян. К тому же за их спинами дервиш огня, способный спалить любого, на кого укажет, и всадники, что изрубят непослушных в капусту.

Тут я с ним был совершенно согласен. Переправившаяся конница сама по себе была для нас не опасна, а вот пеших воинов они убьют в минуты. Так что складывалась крайне дерьмовая ситуация. Пехотинцы шли, всё ускоряясь, подгоняемые всадниками, да ещё и маг постоянно напоминал о себе: то избушку сожжёт, то запалит траву, так что пламя чуть ли не пятки огнём лижет.

И на душе так погано стало, ведь эти солдаты ни в чём не виноваты. Они просто выполняли приказ. Им бы обернуться, ударить единым кулаком по всадникам… Да тех слишком много и слишком страшно. К тому же треть — свои. Начальство.

— Внимание всем! Бить по всадникам. Неважно куда, главное — создайте у них ощущение близкой смерти! — приказал я, оглядывая своё немногочисленное воинство. Вот уж в самом деле, вооружил баб да детей. Из мужиков — от силы десяток селян да пяток охотников во главе с Егором. Ну, и Никифор Петрович.

И проблема была не только и не столько с количеством, сколько в качестве. Пусть пацанята и мечтали обзавестись оружием, мало кто из них умел стрелять из пневматических ружей. Некоторым элементарно не хватало сил, чтобы переломить винтовку для взведения пружины. Другим приходилось долго и усердно накачивать цилиндры для каждого выстрела. А потому и огонь вёлся из рук вон плохо и криво.

Но сейчас это было не принципиально. Важнее, что какую-никакую плотность они создавали. И всадникам это не нравилось. Не все были так хорошо обмундированы как Али-Ахмед. У большинства лошадей были лишь попоны, защита головы и шеи. А мелкие свинцовые пули, даже на излёте, оставляли неприятные, хоть и неглубокие, раны.

— Быстрее скоты! — раздался над полем яростный крик на ломанном русском. — Или мы навестим ваших мам и детей!

— Не отвлекаться на дервиша! Бьём по лошадям! — ещё раз приказал я, понимая, что каждому не терпится прикончить этого маячившего в ярком доспехе всадника. Но это было бесперспективно. Пока единственное подходящее оружие остывало, я сам взялся за ружьё высокого давления.

Поправка на ветер, на дальность… Целиться пришлось на два метра выше и на полтора левее. Зато пуля вошла идеально в открытую ногу лошади. Та взвилась, заржав, и опрокинулась набок, едва не придавив всадника. Жаль скотинку, но своих соратников и селян жальче.

Перезарядил. Дождался, пока характерное шипение стихнет и давление выровняется по всей системе. Выстрелил ещё раз, взяв чуть выше. В этот раз промах. Целился снова в ногу коня, а попал по броне на предплечье, но судя по тому, как рука повисла плетью, задел какой-то нерв.

Прицел, поправка, выстрел. Найти следующую цель, повторить. Увы, противники идиотами не были: если и заезжали на расстояние эффективной стрельбы, то лишь на несколько секунд, чтобы огреть плетью пехотинцев. И мало нам было этой беды, как пушка последнего паромобиля, заехавшего за горящую избу, начала палить навесом по нашим укреплениям.

Из-за высокой параболической траектории точность у ней была отвратительная: они даже в стену не всегда попадали, но в целом тактика верная. Мне не видно, где находится противник, он может смещаться, выпуская каждый снаряд с новой точки. А вот укрепления бегать не умели.

— Рано или поздно они прорвутся, — флегматично заметил следователь.

— Может быть, а может, мы раньше прикончим их вожака, — возразил я, благо пушка, наконец, остыла. Но я всё равно сделал несколько выстрелов, пока ружьё не опустело, и, приказав перезарядить баллоны, пересел к артиллерии.

Эх, мне бы парочку осколочно-фугасных снарядов… Да хоть один! И этот позёр сдох бы в мгновение ока. Но нет, у меня лишь дробь и цельные болванки. Первой пользоваться очень не хотелось. Расстояние слишком большое, всадникам будет что горох, и разлёт слишком большой, и сила на излёте минимальна.

По наступающей пехоте, когда и если они полезут на стену — самое то. Одним залпом — двадцать трупов и калек. Но по постоянно движущимися и держащимся на расстоянии всадникам, почти бесполезно. Хотя… если бить не по атаману, а по гусарам и его приспешникам…

Это был риск, но риск оправданный.

— Ложись! — что было сил проорал я.

И среагировали не только те, кто на стене, но и пехотинцы, мгновенно рухнувшие в траву. Всадники начали разворачивать коней, пришпоривали их, но уйти из зоны пушечного обстрела уже не успевали. Грохот выстрела. Облако, закрывающее обзор, и быстро расширяющийся рой картечи ударил по улепётывающим гусарам и османам.

Хорошо зашло, прямо отлично: троих выбило из сёдел, одного ударило так, что он повис на лошади, четыре коня получили серьёзные раны. Один из них завалился набок и прижал нерасторопного всадника, чья нога запуталась в стремени. А ещё двое унеслись к лесу, получив шрапнель в зад.

В общем, конница спешно отступала от наших позиций, и тут мне в голову пришла совершенно дурная мысль. Могло сработать, а могло и нет, но надо было пробовать.

— Кто хочет жить, бросайте оружие и бегите в ров, в воду! — заорал я. — В овраге они вас не достанут! Бросайте ружья, и мы не станем стрелять!

Солдаты начали затравленно переглядываться, каждый понимал, что следующий залп пушки может ударить уже не выше их голов, а прямо по ним, и сейчас они оказались зажаты между молотом и наковальней. И вдруг наковальня предложила спасение. Наверное, это не укладывалось у них в головах, поэтому решение далось так тяжко. Но стоило одному из солдат подняться и демонстративно отбросить винтовку, как его примеру последовало большинство.

— Вернитесь, трусы! Шайтановы выкормыши! Я буду трахать ваших дочерей и жён! Сожгу ваши дома! Сварю и сожру ваших сыновей! — яростно взвыл атаман, метая огненные стрелы в спины убегающим. Каждая из них вспыхивала при контакте, мгновенно воспламеняя рюкзаки или одежду, смотря во что попадала. Даже стальные кирасы раскалялись, так что люди начинали вопить.

— Быстрее! В воду! С головой! — не переставая отстреливаться от конницы, кричал я. Между нами и спасающимися пехотинцами было уже меньше трёхсот метров, но всадники быстро нагоняли их, несмотря на разрозненный огонь со стены.

Отстающие, те, кто поскользнулся, запнулся или замедлился, пытаясь сбить с себя огонь, почти мгновенно погибали: их с одинаковой жестокостью рубили и гусары, и янычары. Эх, если бы пушка набирала давление чуть быстрее… Увы, приходилось пользоваться тем, что есть, но слабые винтовочные выстрелы из пневматики, с такого расстояния не могли даже поцарапать толстые пластины брони рыцарей.

Зато гусары и бандиты без полных доспехов ловили одну пулю за другой. Почти без смертельных ранений, к сожалению, шлемами и кирасами никто из них не пренебрегал. Но раненые отставали, скрючивались в сёдлах, выпускали из рук оружие и разворачивались, не желая умирать.

Так что с каждым точным попаданием всадников становилось всё меньше. Но всё ещё слишком много. Вот первые из них догнали основную часть бегущих, врубились в ряды солдат, нанося удары саблями и не разбирая, куда бьют. Некоторые начали давать сдачи, и одного османа даже стянули на землю. И даже справились бы, если бы не дервиш, который контролировал ситуацию, не приближаясь под стены.

Стоило кому-то замедлиться, как в него тут же влетала огненная стрела. Не каждый удар был смертелен: кое-кто умудрялся даже подставить рюкзак или снятый шлем, но чаще заклятье прожигало одежду, плавило броню и выедало в теле страшные раны.