Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

— Плохо, — повторил мужчина и продолжил культпросвет. — Но есть и те, кто не верит вообще ни во что.

— Такое бывает? — искренне удивилась Елена. Она привыкла: местные верят в своего Пантократора по-разному, кто-то неистово и фанатично, кто-то умеренно, как в строго отца, который, впрочем, всегда отсутствует, поэтому шкодить в принципе можно, только по-тихому, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но, так или иначе, верят абсолютно все, от самого жалкого и убогого мужика до императора и королей. Тезис о том, что в этой вселенной имеются атеисты, оказался нов и крайне любопытен.

— Сам удивляюсь, — искренне ответил бретер. — Но, получается, есть такие. Я слышал, действуют несколько таких сообществ, обычно повторяется одно название — «Черный Круг». Они еретики, которые говорят, что Пантократор, существуй он, являл бы себя в чудесах, божественном вмешательстве и прочем… так, чтобы его присутствие было явно и понятно для всех. Но этого нет. А то, что называется чудесами, с легкостью объясняется слепой удачей… или жульничеством попов, которые наполняют мошну. Превращают фокусы в деньги.

— Не лишено смысла, — пробормотала себе под нос Елена. Историю земных верований она знала на уровне типичного школьника, но помнила, что всевозможные религиозные фокусы были чем-то неотъемлемым и повсеместным. Раньян покосился на собеседницу с подозрением, Елена сделала постную физиономию богобоязненного человека, как для Шабриера, и мечник после некоторой паузы все же продолжил:

— Они считают, что Бог может быть, а может быть, и нет. Коль он себя никак не являет, это все едино. Как император для какого-нибудь фрельса на другом конце мира. Или даже ловага или сержанта. Хлебодар вроде бы есть, однако он никогда не узнает про мелкого кавалера. И ничем не проявит себя в его жизни. Поэтому сидит кто-то на троне в Мильвессе или нет, какая разница?

И с этим Елена тоже, в общем-то, согласилась. Определенно, местные атеисты нравились ей заочно все больше и больше. Неглупые люди. И в меру рисковые — с таким взглядом на жизнь легко нарваться на обвинения в преступлениях против истинной Веры, а прибивание к столбу гвоздями не особо гуманнее костра.

Пока Раньян обдумывал следующую порцию скупых фраз, Елена подумала, что сказанное им в качестве метафоры на самом деле практично и напрямую связано с Армией и Артиго. Ведь их задача-максимум: как раз уничтожить такое положение дел. Император должен присутствовать в жизни любого аборигена, хоть дворянина, хоть простолюдина — через бюрократический аппарат, единое законодательство и судебную систему. Интересная мысль… надо ее запомнить и обдумать потом, быть может, удастся провести какие-нибудь аналогии, когда наступит время для идеологического обоснования амбиций юного императора. Как господь присутствует незримо в жизни каждого истинно верующего, пусть и без чудес, тако же владыка мирских владык… Но Раньян еще не закончил.

— А итог простой. Если нет Бога, значит, нет Его посмертного суда для всех и каждого. Нет измерения грехов, неизбежного и беспристрастного. Нет воздаяния и наказания по совершенным проступкам. Понимаешь, что из этого следует?

Он снова повернул голову к женщине, испытующе глянул ей в глаза.

— Если нет кары… — Елена задумалась на пару мгновений. — Ох, черт…

— Да, — кивнул бретер. — Именно так. Если ты не знаешь, что ждет тебя в посмертии, да и есть ли оно вообще, остается лишь жизнь текущая, смертная. Нет запретов, нет границ, нет морали, ничего нет. Только желания. Страсти людские, а также возможность их удовлетворять. А если нет суда, то все можно.

— Эгоизм на пределе и за пределом, — пробормотала Елена, кривя губы. Идея атеизма неожиданно повернулась иной и очень неприглядной стороной. При этом концепция на первый взгляд казалась вполне логичной. Действительно, мораль в насквозь религиозном обществе идет от веры. Нельзя — потому что Господь запрещает. Но если бога нет, получается, никаких стопоров тоже нет, и все можно.

— Игрушка для богатых, — подумала она вслух. — И пресыщенных. Ведь страсти — это дорого. Мужик или горожанин какой-нибудь может разве что напиться в радости. Или в бордель сходить… или к деревенской вдовушке. А если ему сказать, что Пантократора нет, сразу в ближайшую церковь побежит, доносить.

— Да, — согласился мечник. — Все верно.

— Вот! Шотан!.. — нахмурилась Елена, вспоминая. — Столичный граф, такой красавчик, по-моему, он командовал собственной ротой. Он не из… этих?

— Ашхтвицер? — Раньян обнаружил неплохое знание «кто есть кто в столицах». — «Безземельный»? Нет, — сказал и тут же поправился. — Насколько я знаю. Про него давно ходит дурная молва, но с разными сектантами его слухи не связывают. Он подонок и выродок сам по себе. Есть такие твари, которым не нужно никакое оправдание, чтобы преступать все законы божеские и людские. Их надо просто убивать, коль представится возможность. И держаться подальше, коли нет.

«Страшнее Шотана никого нет» — кажется, так говорила Флесса, и в голосе высокомерной любовницы, причислявшей себя к небожителям, для которых законы и правила не писаны, слышался неподдельный страх. И этого человека я должна убить, подумала Елена. Обязана. Не завтра, не в обозримом будущем, но время обязательно придет.

Но… это заботы не сегодняшнего дня.

— Понимаю, — кивнула она. — Но вот чего не понимаю, каким боком здесь эта раскрашенная девица с ножиком?

— А?.. — Раньян сначала не уяснил, что собеседница так уничижительно поминает блондина. — А!

— Я бы поняла, окажись он просто бретером, — продолжила развивать мысль Елена. — Тут все ясно, убьешь первого, сам станешь первым. Почет, слава, деньги, все по одному лишь взмаху меча. Ну, если повезет. Но, я так понимаю, он, по крайней мере, не бедствует.

— Он аусф, — мрачно сказал Раньян.

— Ого. Ну, тогда тем более. Чего он к тебе то привязался? Да еще без вооруженной свиты. Это не над безоружным глумиться, не беззащитных мучить и насиловать. Выходить рука-в-руку с бретером, да еще с Чумой… Так ведь и убить могут. Это какой-то дурной план. В чем профит?

— Понятия не имею, что у него в башке, — подал плечами Раньян. — Что я думал, то сказал тебе уже. Главное, он бросил мне вызов. При свидетелях. Достодолжным образом. И на вызов следует ответить.

Елена вскочила на ноги, нервно заходила вокруг сидящего бретера, энергично потирая ладони друг о друга. Подумала, быстро и со свистом вдыхая отнюдь не теплый воздух. Постаралась увязать воедино все услышанное. Для человека с Земли это звучало как полный бред. А вот если глянуть под иным углом, как местный, для которого честь и гордость — вполне значимые субстанции… То и не бред, пожалуй. На цеховые принципы бретера наплевать, но если пренебречь вызовом, про который всем известно — запомнят и скажут, что слуга… нет, не слуга — фамильяр! — бесчестьем пятнает репутацию своего господина. То есть на Артиго. И это уже серьезно. Похоже, заезжий блондинчик с мудацкой бритвой действительно загнал Раньяна в угол.

— Ты боишься.

Это не был вопрос, Елена констатировала факт, очевидный для нее, можно сказать, реальность, данную в ощущениях, без намерения оскорбить или уязвить. Бретер вскинулся и взлетел на ноги, сжав кулаки, скрипя зубами, однако столкнулся с прямым взглядом женщины и растерял весь порыв. Несколько мгновений мужчина стоял, тяжело дыша и кривя губы, а Елена молча смотрела на него.

— Да, — неожиданно полусказал-полувыдохнул Раньян. — Я боюсь. Смотри.

Он вытянул вперед правую руку с растопыренными пальцами. Какое-то время ладонь казалась твердой и недвижимой, как скала. Но через полминуты или даже быстрее лекарка увидела, что мелкая, едва заметная дрожь охватывает пальцы. И она усиливается с каждой секундой, превращаясь в настоящий тремор.

— Так и не восстановилась, — констатировал бретер, вновь сжимая кулак.

— Но ты же обоерукий.

— Нет, я правша. Просто левую натренировал так, что со стороны ее слабость незаметна. И ныне я боец лишь наполовину. Нет прежней быстроты и точности. Прежде я бы его убил. Теперь Ильдефинген сильнее.