Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Мы снова двинулись по поляне, кружа друг вокруг друга, как два хищника, каждый из которых ищет брешь в защите противника. Лунный свет заливал лес холодным серебром, а неоновое свечение окутавшее наши фигуры, превратило нас в призраков.

Тульский атаковал первым и провел серию быстрых ударов. Его меч превратился в размытое золотистое пятно, непрерывно меняющее траекторию. Удар сверху — я поставил блок. Удар снизу — отклонился назад. Боковой удар — парировал, развернув меч и отведя его клинок в сторону.

Я отбивал удар за ударом, и каждое столкновение клинков отдавалось болью в запястьях, поднималось вверх по рукам, достигало плеч, отзывалось в спине. Сила ударов Ярослава была чудовищной — шесть рун давали ему ту же мощь, что и мне. Если бы не рунная сила, укрепившая мои кости и мышцы, я бы сломал руку уже после первого блока.

Мы обменивались ударами с невероятной скоростью, наши клинки сплетались в смертельном танце, расцвечивая тьму золотыми узорами и каскадами искр. Со стороны это должно было выглядеть красиво — два воина, окутанных неоновым сиянием, сражающиеся под луной на залитой серебром поляне.

Клинок Тульского мелькнул в миллиметре от моего лица, и я почувствовал легкое жжение — на шее появился тонкий порез. Горячая кровь потекла по лицу, оставляя соленый металлический вкус на губах. Боль была яркой, острой, но почти приятной.

Я ушел в сторону скачком, материализовавшись у противоположного края поляны, и тут же контратаковал — нанес диагональный удар снизу вверх, от бедра к плечу. Прием был неожиданный, не типичный для классической школы фехтования. Тульский поставил блок, но я был на долю секунды быстрее — в последний момент изменил траекторию, превратив рубящий удар в колющий.

Острие вошло ему в предплечье. Я почувствовал сопротивление плоти, услышал хруст, когда сталь встретилась с костью. Тульский зашипел сквозь зубы, но не отступил, не закричал. Наоборот — он использовал боль как стимул, развернулся вокруг своей оси с невероятной скоростью и нанес обратный удар, который я едва успел парировать, отклонив меч в последний момент.

Его клинок скользнул по моему боку, разрезая рубаху и кожу. Ткань разошлась, обнажая алую линию пореза. Боль обожгла, острая и яркая, но адреналин заглушил ее почти сразу, превратив в глухую пульсацию где-то на периферии сознания. Я чувствовал, как теплая кровь стекает по боку, пропитывая ткань штанов, но взгляд не опустил.

Мы расцепились, отступив на несколько шагов, и снова начали кружить, как волки перед смертельной схваткой за право жить. Оба тяжело дышали, оба истекали кровью из десятка мелких порезов, которые покрывали наши тела. Ни одна из ран не была смертельной — мы оба были шестирунниками.

Но с каждым новым ранением мы слабели. Теряли кровь, скорость и концентрацию. Это был бой на истощение, и победит в нем тот, кто продержится дольше. Кто сможет нанести последний удар, когда у противника уже не будет сил на блок.

Мы были в равных условиях. Два два убийцы, два монстра, рожденных Играми Ариев. Ни один из нас не имел решающего преимущества. Победит сильнейший. Или удачливейший. Или безумнейший.

Я атаковал снова и провел серию ударов, каждый из которых мог убить безруня, разрубив его пополам. Мой меч разил Ярослава удар за ударом, укол за уколом — я использовал все приемы, которым меня научил отец и Иван Петрович — мой бессменный наставник.

Тульский отбивался с яростным отчаянием человека, который знал — одна ошибка станет последней, один пропущенный удар приведет к смерти.

Он был хорош. Даже одержимый яростью, даже раненый и истощенный. Я ненавидел его всей душой, но не мог не признать — Ярослав был одним из лучших мечников, с которыми мне доводилось сражаться за всю мою короткую жизнь.

Я прорвал его защиту — финт влево, обманное движение мечом, имитация удара в голову, — и мой клинок вошел в открывшуюся брешь. мой клинок вошел в его бок, пробив кожу и мышцы.

Он резко развернулся, взревел от ярости и нанес удар с разворота, который я не успел полностью заблокировать. Его меч задел мое левое плечо, разрезая мышцу. Боль была такой яркой и всепоглощающей, что на мгновение мир потемнел по краям, зрение сузилось до узкого туннеля, и я едва устоял на ногах.

Мы снова отступили на противоположные края поляны. Оба тяжело дышали и хрипели как загнанные лошади. Оба истекали кровью. Мы выглядели как два древних демона из легенд — окровавленные, с горящими безумием глазами, окутанные неоновым сиянием, которое придавало нашим фигурам призрачный вид.

Рунная сила утекала сквозь пальцы подобно песку в песочных часах. Каждый скачок, каждое движение, каждый удар требовали Рунную Силу, а запас ее не был бесконечным. Руны брали силу из нас, качая ее из плоти и крови, превращая жизненную энергию в физическую мощь. Еще минут пять такого боя — и я иссякну окончательно, превратившись в беспомощную мишень.

Судя по состоянию Тульского, он находился в таком же положении. Его плечи опустились, грудь вздымалась учащенно, а руки дрожали от перенапряжения. Кожа приобрела восковой, почти мертвенный оттенок, а глаза лихорадочно горели неоном. Он балансировал на грани полного физического и эмоционального истощения.

Между нами повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием и далекими звуками ночного леса. Мы смотрели друг на друга, оценивая раны, прикидывая и прикидывая собственные шансы на победу.

— Ты — Тварь! — выдохнул я, едва отдышавшись. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло от жажды и напряжения, каждое слово давалось с трудом. — Конченая Тварь! Убил парней исподтишка, в спину! Зарезал их во сне, как скотину на бойне! Это не по-арийски! Это мерзко! Ты хуже животного!

Тульский расхохотался — коротко, истерично, звук вырвался из его груди как клокочущий хрип.

— Я не верю апостольникам, — усмехнулся он, утирая кровь со лба тыльной стороной ладони. Алые потеки размазались по лицу, смешиваясь с потом и грязью, делая его похожим на театральную маску злодея. — А тебе — особенно! Ты всегда был со мной недостаточно откровенен, Псковский. Всегда что-то скрывал, всегда держал камень за пазухой, всегда смотрел так, словно прикидываешь, как бы получше меня убить. Я знаю твою породу — такие, как ты, в решающий момент предают. Предают тех, кто им доверяет. Лучше я убью тебя первым, чем буду ждать, когда ты всадишь меч мне в спину!

— Я апостольник не больше, чем ты! — крикнул я, позволяя ярости снова захлестнуть разум, и снова атаковал, бросаясь вперед с поднятым мечом.

Это было опрометчиво. Любой наставник сказал бы, что я совершаю фатальную ошибку. Ярость — плохой советчик в бою, она делает движения предсказуемыми, лишает гибкости мышления, заставляет делать глупости. Но я не смог сдержаться, не смог остановить себя, не смог скрыть эмоции. Образ Свята и Юрия, лежащих в луже крови, стоял перед глазами яркой картинкой и толкал меня вперед, к мести, к крови, к смерти — Тульского или моей, уже не важно.

Наши мечи встретились с оглушительным лязгом. Я давил и пытался сбить его с ног, используя преимущество в весе. Но Тульский упирался изо всех сил, и мы застыли в этом положении — клинок к клинку, лицо к лицу, так близко, что я чувствовал его горячее дыхание, пахнущее кровью и желчью. В глазах Ярослава плескалось безумие, смешанное с торжеством хищника, загнавшего добычу в угол и готового нанести последний удар.

— Слабак, — прошипел он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты всегда был слабаком, Псковский! Прятался за спинами друзей, играл в благородство, пока другие делали грязную работу! Строил из себя принца, хотя ты всего лишь убийца, такой же, как я!

Я оттолкнул его, и Тульский пошатнулся, едва устояв на ногах. Нанес диагональный удар, который он заблокировал в последний момент. Развернулся на месте, используя инерцию, и атаковал снова — ударил сверху, вложив в него всю свою силу. Ярослав уклонился с проворством кошки, и мой меч ушел в землю, глубоко вонзившись в мягкую почву. Я рванул его обратно, но потерял драгоценную долю секунды, и этого хватило опытному бойцу.