Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

— Полтора года, — эхом отозвался Финч. — Дважды овдоветь — несчастье. Трижды — по меньшей мере, основание для вопросов, которые, однако, никто до сих пор не задавал, ибо лорд Грэхем, помимо прочего, владеет шестью тысячами акров в Йоркшире и ежегодно жертвует на приходскую церковь суммы, способные заглушить любое любопытство.

— И этот человек будет решать, имею ли я право жить отдельно от мужа.

— Один голос из пяти, леди Сандерс. Если граф убедит Портера и Маклина, мнение лорда Грэхема не станет решающим.

Я молча смотрела на солнечный луч, медленно ползущий по ковру от окна к ножке кресла. Три мёртвые жены. И лорд Грэхем, во всём величии своих шести тысяч акров и приходских пожертвований, с высоты нравственного пьедестала рассуждает о женской неуживчивости.

— Но это не всё, — Финч перелистнул бумаги. — Виконт Сандерс готовит апелляцию на решение церковного суда.

Я вскинула голову.

— На каком основании?

— Его поверенный, мистер Кросби, распускает слухи, пока именно слухи, не более, но слухи направленные и настойчивые, что виконт «безутешно любит свою супругу, которая к его глубочайшему прискорбию, подвержена расстройству рассудка, побудившему её к неразумным и достойным сожаления поступкам».

— Расстройству рассудка, — повторила я, и собственный голос показался мне глухим, будто доносящимся из соседней комнаты. А мысль о белой поганке — настойчивая, всплывавшая в последние дни всё чаще, — на мгновение показалась не такой уж дикой, а совесть, которая прежде одёргивала мгновенно, точно нянька, заметившая потянувшуюся к запретному ребёнка, на этот раз замешкалась, помолчала и лишь потом, с заметной неохотой, пробормотала своё обычное «нельзя».

— Именно так. Виконт выстраивает историю, в которой он любящий, терпеливый муж, а вы душевнобольная, бежавшая из дома в припадке безумия и подавшая на развод под влиянием людей, воспользовавшихся вашей болезнью. И есть, — Финч осторожно кашлянул, — те, кто ему верит.

Я стиснула пальцами подлокотник кресла так, что побелели костяшки. Разумеется, есть. Всегда найдутся те, кому проще и удобнее поверить мужчине, который бьёт жену, чем женщине, которая от него ушла, потому что второй вариант предполагает, что мир устроен не так, как им нравится думать, а пересматривать устройство мира — занятие утомительное, неприятное и чреватое неожиданными выводами о собственном в нём месте.

— Шансы у апелляции? — спросила я, разжав пальцы.

— Невелики, но существуют. Если Кросби сумеет поставить под сомнение показания доктора Морриса или свидетельства прислуги, например, убедит суд, что доктор был пристрастен, а прислуга запугана, дело может быть пересмотрено. Я бы не стал терять из-за этого сон, леди Сандерс, однако и со счетов сбрасывать не рекомендую.

— Не рекомендуете, — эхом отозвалась я, и что-то в моём голосе заставило Финча чуть поёжиться. — Хорошо. Что по Интендантству?

Тут Финч преобразился. Не то чтобы он повеселел, Финч и веселье были понятия из разных словарей, но лицо его разгладилось, спина выпрямилась, и он снова полез в портфель.

— Первый расчёт от Интендантства поступил вчера, леди Сандерс. Общая сумма контракта, за вычетом стоимости сырья, которое, как вы помните, предоставляет само Интендантство, составила двести пятьдесят шесть фунтов и четырнадцать шиллингов.

Он произнёс это с той бесстрастностью, с какой называл бы цену фунта свечей, но я заметила, как едва заметно, всего на долю секунды, дрогнул уголок его рта.

— Согласно нашему соглашению, я перевёл десять процентов на счёт мисс Браун в «Куттс и Ко». Двадцать пять фунтов и четырнадцать шиллингов. Мои пять процентов — двенадцать фунтов и шестнадцать шиллингов — я, с вашего позволения, оставил себе.

— Через три месяца, когда поставки выйдут на полную мощность, — произнесла я, обращаясь скорее к себе, чем к Финчу, — будет впятеро больше.

— Полагаю, — осторожно согласился он. — Интендантство довольно качеством. Мистер Бейтс, при всей его, — пауза, во время которой Финч, по всей видимости, перебрал и отверг слова «грубости» и «невоспитанности», — своеобразности, признал, что продукт превосходит ожидания.

— Я в качестве продукта и не сомневалась, — усмехнулась, живо представив себе Бейтса рядом с кастрюлей.

Мы обсудили ещё несколько вопросов: закупку дров для печей, которых при непрерывной сушке требовалось втрое больше прежнего, оформление соглашения с плотником на Бермондси-стрит о поставке деревянных ящиков в промышленных количествах и заказ соли и специй у оптового торговца, чьи цены Финч обещал сбить ещё на полпенни за фунт. Финч записал всё в свою книжечку, застегнул портфель, поднялся и откланялся, пообещав прислать копию расчёта с нарочным.

Когда дверь за ним закрылась, я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на бумаги, оставленные на секретере, потом позвала Мэри.

— Одевайся. Едем в банк, а затем в парк.

Через полчаса мы уже тряслись в наёмном экипаже по Стрэнду. В банке «Куттс и Ко» нас проводили в кабинет младшего партнёра — того же пожилого джентльмена с кустистыми бровями и цепким, внимательным взглядом. Мэри предъявила банковскую книжку, и партнёр, сверившись с гроссбухом, подтвердил: двадцать пять фунтов четырнадцать шиллингов, поступление от Интендантства Его Величества, зачислено вчера.

— Желаете произвести снятие, мисс Браун?

— Пятьдесят фунтов, — ответила Мэри, и я с удовольствием отметила, как она это произнесла: спокойно, без суетливой робости, с какой ещё месяц назад обращалась бы к человеку в мундире, а тем более к человеку за банковской конторкой. Клерк записал операцию, Мэри поставила подпись, и перо её замерло над бумагой лишь на мгновение, возможно от того, что она, кажется, впервые в полной мере осознала, что делает: расписывается в банке, в котором держат счета пэры, и клерк обращается к ней «мисс Браун» с тем же почтением, с каким обратился бы к любому другому клиенту, чей вклад исчисляется десятками фунтов.

На улице, уже у экипажа, Мэри повернулась ко мне и сказала, понизив голос:

— Миледи, двадцать пять фунтов — это ведь больше, чем Джейн получает за целый год?

— За два с половиной, — поправила я.

Мэри ничего не ответила, но по тому, как она выпрямила спину и как решительно, по-хозяйски расправила юбку, усаживаясь в экипаж, я поняла, что цифра произвела на неё впечатление более глубокое, чем любые мои слова.

Из банка мы поехали в Гайд-парк. День к полудню разгулялся, и парк, залитый светом, жужжал и копошился, как растревоженный улей. По Роттен-Роу проезжали верховые; по аллеям фланировали дамы в светлых прогулочных платьях, которые при каждом порыве ветра льнули к телу с откровенностью, от которой старики на скамейках у Серпентайна отводили глаза, а молодые джентльмены, напротив, не отводили; няньки толкали перед собой коляски; а двое мальчишек, ускользнув от гувернёра, гоняли по траве обруч.

Мы с Мэри шли по главной аллее, Дик держался в десяти шагах позади, достаточно близко, чтобы в случае необходимости оказаться рядом за три секунды, и достаточно далеко, чтобы не выглядеть телохранителем, хотя, по сути, именно им и являлся. Я ловила на себе взгляды. Одни любопытные, скользящие, как пальцы по шёлку; другие настороженные, оценивающие, задерживающиеся на моём лице чуть дольше, чем предписывала вежливость. Я шла прямо, не ускоряя шага и не замедляя, с выражением спокойной, немного отрешённой приветливости, которое стоило мне определённого внутреннего усилия, но снаружи, я надеялась, выглядело совершенно естественным.

У поворота аллеи возле раскидистого вяза, чья тень покрывала половину дорожки, нам навстречу вышла невысокая круглолицая дама с живыми карими глазами и добродушным, чуть рассеянным выражением лица, которое легко было принять за простоватость, если не замечать, как цепко и быстро эти карие глаза фиксируют всё вокруг. При ней была пожилая компаньонка, державшаяся на полшага сзади, и крошечная собачонка на длинном поводке, которая при виде нас залилась таким отчаянным, заливистым лаем, будто мы были авангардом наполеоновской армии, переправившимся через Ла-Манш.