Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

— Вы красивая, миледи, — тихо произнесла Мэри.

— Я выгляжу как человек, с которым лучше не ссориться, — ответила я, отворачиваясь от зеркала. — Это больше, чем красота.

Мэри улыбнулась и принялась убирать шкатулку, щётки и разбросанные по туалетному столику шпильки. Минут через десять мы, наконец, спустились в холл. Я натянула длинные перчатки, подхватила со столика в прихожей веер и ридикюль и уже протянула руку к дверной ручке, когда снаружи раздался стук. Дик, стоявший у двери, отодвинул засов.

На крыльце, тяжело дыша, стоял Уилли, чумазый, в прожжённой в двух местах куртке, с сажей на щеках и в волосах. От него несло гарью так густо, что миссис Грант за моей спиной сдавленно кашлянула, а Мэри прижала к носу платок.

В руке Уилли сжимал грязный, мятый клочок бумаги, с рваным краем.

— Миледи, — просипел он, протягивая бумагу. — Это от мисс Эббот. На пивоварне… пожар был. Огонь отбили, но… ворот больше нет.

Глава 18

Я взяла грязный листок. Серая бумага, перепачканная сажей, была влажной, а почерк мисс Эббот, обычно каллиграфически безупречный, на этот раз был неровным, буквы прыгали, а некоторые слова расплылись от копоти:

«Леди Сандерс! На пивоварне пожар. Мы отбились, но понесли потери. Ворот больше нет. Жду распоряжений. Э. Эббот»

— Кто-нибудь ранен? — я перевела взгляд с записки на Уилли.

— Не, миледи, — Уилли шмыгнул носом и утёр щёку рукавом, размазав сажу ещё шире. — Хэнкок руку обжёг маленько, да ничего, мисс Эббот ему тряпкой перевязала.

— Хорошо, — ответила я, и в этот момент напольные часы в холле гулко пробили три четверти.

Леди Уилкс предупреждала: явиться к леди Джерси ровно к девяти, как указано в приглашении, значит совершить непростительную светскую оплошность; приличные люди начинают прибывать к половине десятого, когда шампанское уже разлито, а сплетни настоялись и начали источать свой самый изысканный яд. Но и опаздывать было смерти подобно, ибо в одиннадцать Сара Джерси запирала двери своего особняка, и ни громкие титулы, ни связи, ни даже самые слезные мольбы не заставили бы дворецкого отодвинуть засов. Опоздать к Саре Джерси значило стать притчей во языцех на весь оставшийся Сезон, а быть притчей во языцех у леди Джерси было примерно то же, что быть притчей во языцех у всего Лондона.

Я собиралась появиться к без четверти десять, когда все уже успеют осушить по паре бокалов и настроиться на тот род светского общения, при котором языки развязываются ровно настолько, чтобы сболтнуть лишнее, но недостаточно, чтобы это заметить.

Но пожар в Саутуорке ломал всё.

Я стояла в прихожей, и перед глазами с отчётливостью разворачивались две картины, одна неприятнее другой. Первая: чёрный лакированный экипаж без герба, замеченный у ворот пивоварни, и пожар в тот самый вечер, когда я должна была появиться на приёме, где моё присутствие укрепило бы всё, что я так кропотливо выстраивала. Совпадение? Возможно. Но совпадения, имели дурную привычку оказываться чьим-нибудь замыслом.

Вторая картина была проще и жёстче: Бросить своих людей, которые вместо того, чтобы разбежаться, тушили пожар и уехать на бал, как будто ничего не произошло, значило потерять их доверие. А мне нужны были преданные люди, потому что преданность не покупается за жалованье, она покупается за то, что ты пришёл, когда было плохо. Знать переменчива и капризна, она сегодня возносит, а завтра топит. И единственное, что заставляет знать считаться с человеком при любых обстоятельствах, — это деньги, а деньги мне приносили не балы, а люди.

— Дик, у нас есть время только до одиннадцати, — проговорила я, принимая решение.

Мэри открыла было рот, но я опередила её:

— Ты остаёшься. Миссис Грант, пусть мальчику дадут поесть.

— Но, миледи, — Мэри покосилась на моё платье, и во взгляде её я прочитала всё, что она не решилась произнести вслух: платье из дымчатого шелка с серебряным шитьем от мадам Лефевр будет безнадежно испорчено, но увы времени для смены нарядов у меня совершенно не осталось.

— Я знаю, — отрезала я и поспешила к выходу.

Экипаж, который миссис Грант подрядила на вечер для поездки к леди Джерси, уже ждал у крыльца. Это был не тот привычный, невзрачный кэб, на котором я обычно пробиралась в Саутуорк, а щегольская наёмная карета с вычищенными до блеска фонарями и бархатной обивкой внутри. Я подобрала подол, поднялась по ступеньке, стараясь не задеть шёлком грязное колесо, Дик впрыгнул следом, и прежде чем я успела устроиться на сиденье, кучер уже стегнул лошадей, то ли почуяв по нашим лицам, что дело не терпит, то ли руководствуясь тем безошибочным чутьём, которое у лондонских извозчиков заменяет и карту, и компас, и здравый смысл.

Вечерний Лондон, забитый каретами, двуколками, фургонами и прочим экипажным безобразием, не располагал к спешке, но наш возница знал своё ремесло: нырнув в какой-то переулок за Чаринг-Кросс, он протащил кэб через лабиринт узких проездов, где стены домов нависали так близко, что я могла бы, вытянув руку, коснуться мокрого кирпича, и выскочил к мосту, срезав дорогу едва ли не вдвое.

Пивоварню я увидела издалека. Точнее, увидела толпу: десятка два зевак, собравшихся на углу и глазевших на обугленный остов с жадным любопытством, которое в Лондоне вызывают ровно три вещи, а именно пожары, казни и дорожные происшествия, причём пожары, пожалуй, из трёх самая популярная, ибо предполагают зрелище, не требующее билета, и позволяют зрителю одновременно ужасаться и греться.

Экипаж остановился. Я спустилась на мостовую, подобрав юбку обеими руками, и пошла к воротам, вернее, к тому месту, где ворота были ещё вчера вечером, а теперь зияла чёрная, обугленная дыра, обрамлённая остатками петель и расщеплёнными обломками дуба, от которых поднимался кисловатый, едкий дымок. Запах гари стоял густой, он забивался в ноздри и оседал на языке, и я подумала мимоходом, что розовая вода, которую я так щедро нанесла два часа назад, капитулировала перед этим запахом безоговорочно и без малейшего сопротивления.

— Вот! — вдруг раздалось откуда-то справа, и из толпы зевак вынырнул Таббс. — Вот она! Это всё из-за вас! Из-за ваших затей! Из-за вашего мяса! Вся улица чуть не сгорела! Пиво моё дымом провоняло! Двести галлонов! Двести! Кто мне за них заплатит⁈ Вы⁈

Он быстро надвигался, тыча в мою сторону толстым коротким пальцем, и физиономия его наливалась кровью, как перезрелый помидор на августовском солнце. Дик шагнул вперёд, заслоняя меня плечом, но я положила ему руку на предплечье и мягко, но недвусмысленно отодвинула.

— Заткнитесь, Таббс, — произнесла я негромко и что-то в моём голосе, заставило его осечься на полуслове. — Ещё одно слово в таком тоне, и завтра утром вы будете объясняться с мировым судьёй Саутуорка. Я лично позабочусь о том, чтобы вашу лицензию на продажу эля аннулировали к следующей пятнице за нарушение общественного порядка.

Таббс захлопнул рот так резко, что зубы клацнули. Глазки его забегали, и я увидела, как слово «лицензия» прокатилось по его физиономии, точно камень по склону, оставляя за собой след из побледневших щёк и задрожавшего подбородка.

— Ваше пиво провоняло дымом? — продолжила я, сделав шаг к нему, и он при всей своей грузности, попятился с проворством, которого я от него не ожидала. — Скажите спасибо, что оно не выкипело вместе с вашей конурой. Огонь пришёл с улицы, и если я узнаю, что это ваши пьяные грузчики вытряхнули горячую трубку у моего забора, вы пойдёте по миру. Я засужу вас так, что вам не на что будет купить даже кружку собственного кислого эля. А теперь подите прочь.

Последние два слова я произнесла тихо, почти шёпотом, и именно это, подействовала на Таббса сильнее любого крика. Он замер с открытым ртом, побагровел, побледнел, снова побагровел и, развернувшись на каблуках, зашагал прочь, бормоча себе под нос нечто невразумительное, в чём, впрочем, отчётливо угадывались слова, которые приличной женщине не полагалось не только произносить, но и слышать, а мне, в моём нынешнем настроении, было решительно всё равно.