Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли

— Тем более. Ань, нам нужно держаться вместе. Я очень беспокоюсь за тебя, — я тоже встал, наблюдая, как она подносит к губам незажженную сигарету.

— Понимаю, куда ты клонишь, — усмехнулась Ольховская.

— Очень хорошо, что понимаешь. Надеюсь, ты при этом понимаешь, что я прав, — я обнял ее левой рукой, правой забрал сигарету и поцеловал в шею.

Долго. Так, что почувствовал трепет в ее теле. Я уже знал, что шейка у пани очень чувствительное место, и было сейчас искушение поиграть в вампира.

— Пойдем, я покажу «Яна Лею», — вырываясь, сказала баронесса. — Не могу поверить, что у меня есть такой клинок. Вряд ли подобным может похвастаться императорский арсенал.

Художница повела меня в спальню. Свое оружие она почему-то хранила там, развешанным на стенах. Кажется, что-то еще стальное и остренькое имелось у Анны в комоде и гардеробе — странное место для смертельно опасных предметов, но Ольховская вся состоит из странностей.

В холодном оружии я понимал мало, но клинок, подаренный демоницей, даже у меня, хренового знатока подобных вещей, вызвал восторг. В самом деле, оружие на редкость красивое, необычное, легкое и удобное в руке. То, что им Анна разрубила стальной палаш, решительно потрясало. И я готов был поверить, когда она сказала, что «Яна Лея» без труда пробьет стальную броню любой прочности.

— Нет, ты не веришь! — с легким возмущением сказала Ольховская.

— Отчего же. Если ты так уверена, то и мне ничего не остается, — моя рука обвила ее талию, а глаза покосились на кровать, потом вернулись к ее лицу.

— Что ты задумал, Аппельсин? — баронесса откинула голову назад, с едва заметной усмешкой поглядывая на меня.

— Разве так важно сейчас спешить в театр? — я поцеловал ее, долго. С вожделением чувствуя, как отзывается ее тело встречным желанием.

На мой вопрос Анна не ответила, а когда я расстегнул первую пуговку ее платья, баронесса уронила шпагу на кровать.

— Тихомиров пропал. Его надо найти… — простонала Анна, закрыв глаза и позволяя моим пальцам расправляться с ее застежками.

Глава 20

Владычица Тени

Ириэль шла по длинной анфиладе замка Малруф, мимо причудливых рельефов на стенах, сложенных в особые знаки, мимо изваяний богов и демонов. Кажется, некоторые из них были вовсе не плодами мастерства Дкуоритта, а живыми существами, обращенными в камень. Давно это было. В те времена, когда ей и Альхиору многие поклонялись на Антаре, а ее матери строили храмы в городах Иллейской империи, возводили алтари в Фалнере, в холодных и скалистых землях Лаврита. Теперь другие времена и другой мир, но на сердце вернулась прежняя печаль.

Как ни странно, связана она вовсе не с тем, что клан Аурлу низложил ее вчера. И Улирон, и Дэйл даже посмели поднять на нее голос. Обвиняли, что она слишком мягка и беспечна. Еще в том, что в ней много того, что люди называют «человечностью». Не поддержал дочь богини Ночи даже Касхор, для которого она многое сделала в прошлом. И Альхиор! Альхиор! Он в ее защиту не сказал ни слова. Брат… Молчал, глядя куда-то в сторону, когда остальные больно кусали ее, вспоминая даже незначительные неудачи прошлого.

Когда Ириэль это надоело, она молча встала и покинула зал, где проходил совет. Так обычно не поступают: ни один член клана не имеет права покинуть совет лишь по своему желанию. Дэйл пытался ее остановить, но она его оттолкнула и открыла портал. Портал прямо в зале! В святом месте Аурлу! Прежде такое себе не мог позволить тоже никто!

Так было вчера. Теперь дочери Малвии больше нет дела, что происходит в месте, которое она считала своим домом долгую череду веков. И все двенадцать членов их небольшого, но влиятельного клана для нее больше не существуют. Причем, Альхиор здесь не исключение.

Сейчас Ириэль заботило другое: почему она тоже стала мысленно называть Рублева паном Аппельсином. Какая мелочь и какая глупость! Но как случилось, что она простила его, вместо того, чтобы вытянуть из него жилы, после того, что он с ней сделал⁉ Почему перед ее мысленным взором появляются его полные раскаяния глаза — те глаза, которые она видела, когда он гладил ее волосы и целовал окровавленные щеки и губы. Возможно, причина в том, что Аппельсин стал для нее похожим на одного человека, знакомого еще с Антары. Да, он был лишь отчасти похож внешне; отчасти каким-то особым духом, наполнявшим бренное тело, в котором не было ничего особо привлекательного. Наоборот, эта мнимая схожесть должна вызывать возмущение и злость, но никак не желание простить его. О, Великая Мать-Тень, как такое может быть⁈ Происходящее не помещалось ни в голову, ни в душу. Или душа ее так слаба, что ее начинают терзать подобные мелочи?

Вообще, разумнее признать, что их схожесть — это всего лишь самообман. Рублев — это Рублев. Не надо его ни с кем сравнивать и выдумывать причины в особом отношении к нему. Оно, это отношение, просто есть. И оно становится особенно особым — вот такая игра слов, за которой вряд ли есть смысл. Наверное, она — дочь самой Малвии, богини, никогда не славившейся милосердием, может простить ему очень многое. Ириэль даже хотела снова предстать перед ним и снова посмотреть в его глаза. Нет, в них сейчас в них не будет раскаяния, ведь больше нет крови на ее лице, и жуткая рана давно затянулась, хотя ее последствия еще долго будут мучить Ириэль.

У выхода из дворца хетайла встретила Лорри — свою служанку, ту, что из присягнувших ведьм — и спросила:

— Весериус не вернулся?

— Нет, равная Ночи! Но мы ждем его. Уже вышли все сроки, — ответила ведьма с низким поклоном. — Очень ждем!

— Как появится, направь ко мне. Не говори ему, в чем дело. О произошедшем на совете клана тоже ни слова, — распорядилась Ириэль. — Все это хочу донести сама! Хочу видеть, как это он воспримет! Проклятый призрак! Для него нет ничего святого! — сердито сказала она и открыла дверь неуловимым движением руки. Вышла и подумала, что она все же сейчас не права: почти пять сотен лет они знают друг друга. С ним и раньше было много проблем, иногда таких, что они потрясали основы Аурлу, но и пользы от него было очень много лично для нее.

За стенами дворца, который чаще называли замком из-за башен по углам, стало прохладно. Так всегда случается к ночи — холодный воздух тянет с темных гор, возвышающихся на севере. Темно-красные цветы, что росли вдоль аллеи, печально покачивались в дыхании северного ветра. Он же развевал длинные волосы Ириэль, снова иссиня-черные; шуршал в листве вековых дубов. Понаблюдав с минуту за полетом черных птиц, что уносили с пастбищ овец, хетайла пошла к пруду. Где-то там Нэнси, Аксинья и Даша должны были разжечь костер. Они же развлекали Тихомирова, судьбу которого Ириэль пока не определила.

Был такой момент, когда хетайла даже подумала, что может себе позволить переспать с ним. Да так, чтобы об этом будто случайно узнал Альхиор. Разумеется, не делать это явным намеренно, а просто не стараться скрыть свой каприз, и тогда судьбу режиссера пусть определит случай. Если карты Судьбы лягут так, что Альхиор узнает, то брат придет во гнев и убьет Стаса.

Такая мысль посещала Ириэль, когда в ней было слишком много то ли обиды, то ли злости. Иногда злость клубилась в ней, точно темный туман в пропасти Каррах-Хем на востоке Северных гор. В те минуты дочь Малвии даже подумывала спросить театрального режиссера, готов ли он провести ночь в ее постели, зная, что в скором времени его может убить Альхиор. Интересно, что бы ответил режиссер, который привык к играм на сцене и сам определял их правила? Какова сила его желания обладать ей, и готов ли он рискнуть ради этого жизнью?

Но злость в хетайле быстро улеглась — Ириэль решила не рисковать так жизнью этого глупого человека и отдать его на развлечение ведьмам. Тем более, он хотел познакомиться с их ритуалами, повадками и, конечно, их телами, такими привлекательными, доступными, жадными до любовных утех. Пусть знакомится — дочь богини Ночи такое одобряла. Пусть унесет отсюда дух их безумия — быть может, он поможет ему создать действительно необычный спектакль в Савойском театре. Ириэль любила искусство, в том числе и сценическое. Может быть, поэтому в замке Малруф иногда появлялись поэты и художники, певцы и музыканты. Некоторые оставались здесь навсегда; другие возвращались в мир людей, обогащая его великолепными легендами и тем, что позже называли вымыслом.