Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

Князь повернулся ко мне, и на мгновение наши взгляды встретились. Он смотрел на меня с неподдельной гордостью. А еще я ясно прочитал в его глазах печаль, и это было странно. Он не мог, не должен был знать…

— Я не буду говорить и о долге перед семьей, — продолжил князь. — Веслава станет тебе верной женой, матерью твоих детей, хранительницей твоего очага. Люби ее, защищай ее, уважай ее — и она ответит тебе тем же.

Он снова сделал паузу, и по залу прокатился шепот одобрения.

— Я хотел бы пожелать вам простого человеческого счастья, но это роскошь, которую апостольные князья и княжны позволить себе не могут. Поэтому я желаю, чтобы между вами царило согласие и полное доверие! Вам уже нажелали столько детей, сколько вы не сможете родить за всю жизнь, поэтому не буду повторяться, — князь развел руками, и по залу прокатился смех. — Мы с супругой дарим вам дом с двенадцатью детскими в двух шагах от кремлевских ворот! Через двенадцать лет в каждой из них должен звучать детский смех!

Зал взорвался аплодисментами и хохотом.

— Горько! — закричал кто-то, и зал подхватил: — Горько! Горько! Горько!

Мы с Веславой встали, обняли друг друга и поцеловались. Она была на высоте и целовала меня со страстью и вожделением, так, что никто из присутствующих не смог бы догадаться, что на самом деле она холодна, как лед.

Ее губы были мягкими и умелыми, ее руки обвили мою шею с искусно сыгранной нежностью. Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань свадебного платья. Со стороны это выглядело как страстный поцелуй влюбленных — долгий и жаркий.

Веслава была великолепной актрисой. Она играла роль влюбленной невесты с мастерством, достойным актрис лучших столичных театров. И никто — ни один из сотен гостей, заполнивших зал — не догадывался, что все это было лишь спектаклем.

— … восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать! — гости наконец закончили считать, и мы разомкнули объятия под гром аплодисментов.

Я сел на свое место, чувствуя странную смесь облегчения и отвращения. Облегчения — потому что очередной поцелуй остался позади. Отвращения — потому что был частью этого фарса, этой лжи, этой бесконечной игры в счастливых молодоженов.

— Если хочешь выпить, в бутылке с водой перед нами водка, — напомнила мне Веслава и накрыла мою руку своей.

Ее голос звучал тихо и нежно, но в нем не было настоящей нежности. Только практичность, только забота о том, чтобы я выглядел достойно на этом празднике.

Я посмотрел на стеклянную бутылку, стоявшую перед нами. Она была заполнена прозрачной жидкостью, неотличимой от воды. Никто из гостей не догадался бы, что внутри — крепкий алкоголь, запрещенный на официальных торжествах.

— Не хочу, — я едва заметно покачал головой. — Я…

— И правильно, — перебил меня Император.

Юрий Новгородский сидел по левую руку от Веславы — могучий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из гранита. Он был похож на древнего воина из легенд, на богатыря из старинных былин.

— Я запретил спиртное на празднествах сразу, как только взошел на престол, — продолжил он. — До этого ни одно торжество не обходилось без сражений и братоубийств.

— Никогда не слышал об этом, — сказал я.

— О таком в газетах не пишут, — Юрий Новгородский усмехнулся и пригубил из бокала, в котором была водка.

Его бокал был таким же, как у всех — из тонкого хрусталя. Но Император не притворялся, что пьет воду. Он просто пил — открыто, не скрываясь, игнорируя собственный запрет. Впрочем, кто посмеет упрекнуть самодержца в нарушении его же собственных правил? Закон — это воля Императора. А воля Императора — это закон.

— Сейчас я объявлю о свадебном подарке, — добавил Новгородский, — и за это точно можно будет выпить чего покрепче.

В голосе князя прозвучало предвкушение — мальчишеское, совершенно не вяжущегося с его суровым обликом. Апостольный князь приготовил сюрприз и наслаждался ожиданием произведенного эффекта. Он сделал знак ведущему, и тот мгновенно материализовался в центре зала.

— Дорогие гости! — обратился он к присутствующим. — Апостольный князь Новгородский будет молвить речь!

Наступила гробовая тишина, от которой едва не зазвенело в ушах. Сотни людей разом замолчали — это было почти физически ощутимое давление, словно воздух в зале сгустился и уплотнился. Император шумно поднялся со стула и оглядел притихший зал.

— Князья и княжны! — проникновенно произнес он, и его голос, низкий и властный, разнесся по залу без всякого усиления. — Благодарю, что почтили своим присутствием бракосочетание Олега Псковского и Веславы Новгородской!

Он сделал паузу, и медленно оглядел гостей.

— Благодарю и призываю помочь им в нелегком деле государственного управления! Помочь не деньгами, а мудрыми советами и всецелой поддержкой ваших Родов!

Зал взорвался криками — но эти крики отличались от тех, что звучали раньше. В них слышалось почтение, граничащее со страхом. Уважение, замешанное на преклонении. Лояльность, сдобренная инстинктом самосохранения.

Выждав минуту, Новгородский поднял руку, и шум мгновенно стих, словно отсеченный невидимым клинком.

— Я долго думал, чем же одарить новобрачных, — продолжил Император. — Все подарки, которые мы обсуждали с женой, казались нам неподходящими, пока я не осознал, что сегодняшние молодожены познакомились на Имперских Играх! Волей Императора я дарю им небольшое поместье на землях, находящихся южнее Полигона, на западной границе Империи, на берегу Янтарного моря. Там они смогут уединяться, вспоминая Игры, охотясь на Тварей и делая детей!

Последние слова он произнес с хитрой улыбкой, и зал взорвался — смехом, аплодисментами и громкими возгласами одобрения. Шутка Императора была встречена с тем восторгом, какой обычно вызывают лишь действительно удачные остроты — или шутки, которые положено считать удачными, потому что их произнес государь.

Но за этой шуткой скрывался серьезный подарок. Поместье на берегу Янтарного моря, вблизи Полигона — это были земли, богатые янтарем, рыбой и Тварями, стратегически важные для обороны западных рубежей. Владеть такими землями было не только престижно, но и выгодно.

— Горько! — раздался крик, и зал подхватил его с удвоенной энергией: — Горько! Горько! Горько!

Мы снова поцеловались под улюлюканье и азартный счет гостей. Я старался сосредоточиться на числах, а не на ощущениях. На сухих, бесстрастных цифрах, а не на мягкости губ Веславы, тепле ее тела и аромате духов. Числа были надежны. Числа не обманывали.

— … сорок шесть! Сорок семь! Сорок восемь!

Мы разомкнули объятия, и зал снова взорвался овациями. Одни гости свистели и улюлюкали, другие стучали бокалами по столам, а третьи громко аплодировали с выражением блаженного восторга на раскрасневшихся лицах.

Возбуждения я не чувствовал. У меня возникло стойкое ощущение, что я тону в болоте, в грязной трясине, и спасения нет.

Это чувство нарастало весь вечер — тяжелое, удушающее и неотступное. С каждым тостом, с каждым поцелуем, с каждой улыбкой я все глубже погружался в эту трясину обязательств, условностей и лжи. Золотая клетка сжималась вокруг меня, и я чувствовал, как ее прутья все сильнее врезаются в кожу.

Все дальнейшее происходило словно в тумане.

Поздравления жены Псковского и Новгородского слились в единую речь, а крики гостей — в какофонию.

Княгиня Псковская — высокая, худощавая женщина с острыми чертами лица и холодными глазами — говорила что-то о семейных ценностях и материнском долге. Ее голос был монотонным, лишенным каких-либо эмоций, словно она читала заученный текст с невидимого экрана.

Княгиня Новгородская, мать Веславы, была полной противоположностью. Полная, румяная, с добродушным круглым лицом и теплыми глазами, она излучала искреннее тепло. Ее поздравления звучали сердечно, почти по-матерински, и на короткое мгновение я почти поверил в ее искренность.

Но только на мгновение. Здесь, в этом зале, никто не был искренен. Все играли роли, все носили маски, все произносили слова, лишенные истинного смысла.