— Это что такое? — спросил Волховский, удивленно вскинув седые кустистые брови.
— Вы же сейчас арестуете меня за убийство апостольного князя Псковского? — ответил я вопросом на вопрос.
Старик моргнул. На его каменном лице впервые за все время появилось что-то отдаленно похожее на замешательство.
— Какое убийство? — переспросил Волховский с неподдельным удивлением в голосе. — Апостольный князь Игорь Владимирович Псковский геройски погиб этой ночью, защищая родную Псковскую землю от Тварей в Прорыве на западной границе. Если не веришь мне на слово — можешь почитать свежие утренние газеты. Они уже отпечатаны и развезены по городу.
Я медленно опустил вытянутые руки. Слова застряли в пересохшем горле, и я молча смотрел на старого князя, отчаянно пытаясь осознать услышанное. Апостольный князь Псковский. Геройски погиб. В Прорыве на границе. Защищая псковские земли от Тварей.
— Но… — начал я и тут же осекся, не найдя слов.
Все было спланировано заранее. Не только моя долгожданная месть — но и ее последствия. Не только казнь — но и официальное прикрытие. Кто-то могущественный позаботился обо всем заблаговременно, продумав каждую деталь. Кто-то сплел эту хитроумную паутину настолько искусно, что каждая нить оказалась на своем месте.
— Апостольный князь Псковский мертв, — медленно, с расстановкой произнес Волховский, и его тонкие бескровные губы искривились в кривой многозначительной улыбке. — Да здравствует новый Апостольный князь Псковский!
Волховский неторопливо сунул сухую костлявую руку в карман своего черного, богато расшитого серебром мундира и достал оттуда сложенный вчетверо толстый лист дорогой гербовой бумаги. Через плотную кремовую бумагу едва заметно просвечивала Большая Императорская печать — золотой двуглавый орел, державший в когтях меч правосудия и скипетр власти.
— Его Императорское Величество просил передать вам лично в руки, — сказал старик официальным тоном и протянул сложенный документ мне.
Я выхватил из его рук этот заветный листок с такой жадностью, словно от него зависела вся моя дальнейшая жизнь. Сделал шаг назад, затем еще один, активировал руны и бросился из подвала наверх, скачками преодолевая этажи древнего Кремля. Рунная сила бурлила в моих жилах, настоятельно требуя выхода, требуя немедленного действия. Мышцы налились невиданной мощью, а мир вокруг послушно замедлился, превратившись в череду движущихся картинок.
Я пронесся мимо древней каменной статуи воина, повергающего Тварь копьем — той самой, что безмолвно стояла здесь веками, и выскочил на широкий открытый балкон через закрытую дверь, оставив позади шлейф из деревянных щепок, металлических осколков и битого стекла.
Холодный осенний воздух ударил в разгоряченное лицо. Дождь усилился, и крупные капли барабанили по каменным плитам пола, по моим плечам, взлохмаченным волосам, по дрожащим от напряжения рукам.
Я свершил свой обет мести. Мой заклятый враг повержен. Моя семья формально отомщена. Но я не чувствовал ничего. Ни радости победы, ни облегчения, ни торжества справедливости. Только эту проклятую бездонную пустоту внутри и холод осеннего дождя на лице.
За спиной раздались робкие, неуверенные шаги. Я резко обернулся, готовый увидеть своего убийцу.
На балконе стояла Лада. Она робко и неуверенно смотрела мне в глаза, и в ее взгляде читалась целая гамма сложных эмоций — страх, надежда, искреннее раскаяние, и любовь. Все еще любовь. Я видел это так же ясно, как дождевые капли на ее длинных ресницах.
Я едва сдержал истерический смех, рвущийся из груди. Так вот какой подарок мне приготовила моя дражайшая расчетливая женушка. Не драгоценности, не земли, не титулы. Моя бывшая любовь, вернувшаяся из прошлого словно призрак. Словно живое напоминание о том, кем я когда-то был до того, как превратился в бездушного монстра.
— Веслава призвала меня на службу и назначила личным целителем вашей семьи, — тихо сказала Лада, и ее голос заметно дрогнул на последних словах. — Ты меня простишь когда-нибудь, Олег?
Простить. Какое странное, почти бессмысленное слово в этих обстоятельствах. Словно предательство можно стереть, как случайную помарку — ластиком. Словно можно забыть ту острую боль, которую она причинила. Словно можно вернуться в те блаженные времена, когда мы лежали у журчащего ручья в чаще леса, и я был готов умереть за нее не раздумывая.
Прежний я, Олег Изборский, смог бы простить. Но он исчез на Играх Ариев, среди крови, грязи и огня погребальных костров. А тот, кем он стал — десятирунный Апостольный князь Псковский, законный муж Веславы Новгородской, убийца собственного биологического отца — не умел прощать. Разучился.
Лада смотрела на меня с любовью, как когда-то на Играх, у нашего заветного ручья в лесу. Смотрела с робкой надеждой. Смотрела и плакала — слезы смешивались с дождевыми каплями на ее бледных щеках. Смотрела и молила о прощении.
— Прощай, Лада, — сказал я тихо, обошел ее стороной и пошел прочь, не оглядываясь.
Она не окликнула меня вслед. Не побежала следом. Просто стояла на мокром балконе под холодным осенним дождем — маленькая и одинокая фигурка на фоне свинцово-серого неба.
Я шел по пустым гулким коридорам, и мои шаги отдавались эхом под высокими сводами. Мимо портретов князей Псковских — теперь моих официальных предков по крови. Мимо знамен с родовым гербом — теперь моим собственным гербом. Мимо высоких окон, за которыми расстилались земли Псковского Княжества — теперь моего Княжества.
Все это принадлежало мне. И все это было мне совершенно не нужно. По моим щекам текли горячие слезы. Я не пытался их остановить — не было больше сил притворяться.
Я вошел в зал, остановился перед статуей, смахнул капли с лица — дождь или слезы, какая разница, и развернул приказ о назначении меня наставником на Игры Ариев. Князь Новгородский в точности выполнил свою часть нашего тайного соглашения.
