Боярский сын (СИ) - Калинин Алексей

— Ладно. Принимаю извинения, но при одном условии.

— Каком?

— Расскажешь, как выжил? — Яромир отступил на шаг, скрестил руки на груди. — «Последний выстрел», Елисей. Ты должен был крякнуть. Как тебе удалось выжить?

— Я знаю, — тихо сказал я. — Должен был, но не крякнул. Не знаю почему. Жалеешь, что не поел поминальной кашки?

— Да пошёл ты… Значит, говоришь, что не знаешь? — Яромир прищурился. — Или не хочешь говорить?

— Не знаю, — повторил я. — Яромир. Если бы знал, то сказал бы. Тем более тебе!

Мы смотрели друг на друга. В комнате пахло лекарствами и осенним ветром, за окном кричала ворона. Потом Яромир коротко кивнул и усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — И не знаешь, и живицей не владеешь. А если проверить?

— Что проверить? Эй! Чего ты собрался проверять?

Он не ответил. Вместо этого поднял правую ладонь, сконцентрировался — и в воздухе над кожей вспыхнул огненный шар. Небольшой, размером с яблоко, но плотный, с настоящим пламенем внутри, с танцующими оранжевыми язычками.

Опять дразнится тем, что может при помощи живицы вызывать огненный шар? Опять понтуется?

— Яромир, да ты охренел? Чего ты…

— Лови! — он швырнул шар прямо в меня.

Я не успел подумать. Тело сработало само — я непроизвольно закрылся левой рукой. Резануло болью и…

И почувствовал тепло на руке. Как будто вошёл в тёплую комнату с мороза и прислонил руку к горячей печке. Ух, даже мурашки по коже пробежали!

Я открыл глаза.

Над моим предплечьем, над синяками на коже, горел щит. Огненный, круглый, диаметром с большую тарелку. Пламя было не красным, как у Яромира, а золотисто-белым, почти прозрачным на краях. И оно исходило от меня. Из меня!

Оно было моим!

— Ох и ядрёна медь, — прошептал я.

— НИЧЕГО СЕБЕ! — взорвался Яромир.

Он подпрыгнул, схватил меня за плеч и затряс, как куклу. Я не смог сдержать стон, как ни старался. Всё-таки боль от рёбер полоснула раскалённым прутом.

— Ой, извини-извини! Но… У тебя получилось! Получилось, ты слышишь? Щит! Огненный щит! Магия живицы прорвалась, Елисей! Твой дар прорвался, так тебя растак! И твой последний выстрел вовсе не был последним! Ты прорвал блокаду!

Я смотрел на своё творение. Оно пульсировало в такт сердцебиению, реагировало на мои мысли — когда я напрягся, щит расширился; когда расслабился, сжался до размера ладони. Значит, вот оно как бывает? И тот всполох, рванувший из закрывающегося портала, помог мне? Может, именно он и влил умение живицы в моё тело?

Или всё-таки как у «Горца» — лишаешь башки и сила переходит в тебя? Да ну, это было бы слишком банально! Хотя, ничего нельзя исключать!

— Но я… — я запнулся. — Я не чувствую как трачу живицу. Как будто оно само…

— Потому что это и есть само! — Яромир отпустил меня, но продолжал прыгать на месте, как мальчишка. — Дар, Елисей! Твой дар наконец-то прорезался! Ты не просто пацан с рангом Отрок, который получил звание за связи отца! Ты пацан, который вырезал хреново гнездо Ночных Хищников и обрёл себя!

Он схватил мою руку — ту самую, над которой всё ещё горел щит — и поднял её вверх, как победителя на ринге. Я зашипел на этот раз, но сдержался. Вот вообще никакого уважения к больному человеку! Ладно ещё не колотит!

— Теперь ты спокойно можешь претендовать на ранг Боец! Вытянешь по силе! — он захохотал, громко, не сдерживаясь. — Да у всех челюсти отпадут! Кто там говорил, что Ярославский-младший — слабое звено? Пусть теперь попробуют это сказать!

— Яромир, — сказал я, и голос дрогнул. — Я не знал. Я думал, что всё… что я так и останусь…

— Недотыколкой? — он фыркнул. — Да ладно тебе. Все мы знали, что в тебе есть дар рода Ярославских. Просто ждали, когда проснётся.

— Все?

— Ну, может, Матрёшка сомневалась!

— Да я чё? Я ничё! Другие вон чё, а я тогда чё? — заканючила Матрёна. — Я вообще за телефоном ходила! А чё?

— Ну, зачёкала, — Яромир отмахнулся. — Шучу я, шучу!

Щит замерцал и погас, как будто ушёл вглубь руки, ожидая следующего призыва.

Прикольно, что ни говори. Вот так вот раз — напрягся и огонь появился. Раз и пропал. Прямо можно без зажигалки обходиться. Удобная штука, что ни говори. Раньше только в туалете мог запалить бумагу, да и то, если перед этим пару вёдер острых куриных крылышек сожрёшь. А теперь совсем другое дело.

Теперь я прямо как герой из американских боевиков. Как его… Факел? Или Спичка? Интересно, а летать я смогу? Или пока только огонь?

— Ну, чего замер? Радоваться же надо, братишка! Я вот вообще едва от радости не обоссался, а ты чего-то тупишь.

— Мне нельзя сикать в кровать — потом холодно будет, и сыро, — наставительно проговорил я.

— Да ладно! Ты теперь и согреть можешь, и высушить! — хохотнул брат.

Заразившись его смехом я тоже засмеялся. Осторожно, чтобы не тревожить рёбра лишний раз.

Глава 22

Воздух в опочивальне пропитался запахом горьких притирок, озона после недавней вспышки моей магии. Пришлось попросить Матрёшку открыть окно ещё раз, чтобы запустить свежий воздух.

Хотя, свежий воздух и Подмосковье… Ну, не особо это между собой вяжется.

Матрёна поворчала, что так и просквозить недолго, а боярич ещё не восстановился, но под моим хмурым взглядом всё-таки выполнила и умчалась по своим делам, пообещав вернуться позднее.

Да и ладно! Мне пока надо было чуточку отдохнуть и подумать о дальнейшей жизни.

Я лежал, откинувшись на подушки. Тело всё ещё протестовало против любого резкого движения, напоминая о трещинах в рёбрах тупой, пульсирующей болью. Однако теперь внутри меня горел очаг живицы, и это сглаживало боль.

Необычное ощущение, должен вам сказать. Маленькое, размером с искру, но удивительно яркое и горячее ядро новой силы. Моей силы!

Вот это да, — подумал я, прислушиваясь к себе. — Раньше, чтобы огонь добыть, надо было зажигалку или спички. А теперь — раз! И пальцы горят. Как у героя из кинофильма.

Я осторожно вытянул руку перед собой, рассматривая ладонь.

Интересно, а если сильнее захотеть? Ну-ка…

Кончики пальцев чуть нагрелись. Потом стало горячее. Потом — ого!

Работает! Сухой остаток — я, блин, живая зажигалка!

Я сосредоточился сильнее. В груди то самое ядрышко дёрнулось, как живое, и по руке побежала горячая, приятная волна. Пальцы вспыхнули ровным золотистым пламенем — не обжигающим, а каким-то родным, будто я всегда умел это делать.

Это вам не хухры-мухры, это не эликсиры горькие заталкивать в себя, чтобы стать быстрее, выше и сильнее. Это вот так вот шух! И на кончиках пальцев загорелся огонёк. А если вот так вот шух! И…

Да что там мелочиться! Сделаем покрупнее!

Я вдохнул поглубже, представил, как сила из живота поднимается в грудь, из груди в плечо, из плеча в кисть. И дал чуть побольше, чем следовало.

Ядрёна медь!

Пламя так жадно лизнуло простыню, что та занялась в момент и почернела!

Я хлопнул по тлеющей ткани ладонью, зашипел от боли — нормальной и быстро смахнул начал тушить, пока не прошло дальше.

Хорошо хоть Матрёшки в комнате не было, а то разнылась бы, раскудахталась! Начала бы выговоры делать с занесением в личное дело: «Боярич, ну как же так? Неужто нельзя было подождать или в другом месте тренировки устраивать? Это же простыня из дорогой ткани! Может, вам подешевле чего найти? Жгли бы тогда в своё удовольствие!»

Я усмехнулся собственным мыслям.

Снаружи раздался стук.

Ух, а у меня тут дымок остался, как будто курил. Палево, блин!

Я замахал руками, разгоняя серые струйки, и краем глаза глянул на простыню — чёрная отметина, мать её. Ладно, потом как-нибудь отбрехаюсь, а пока что стоило прикрыть одеялом. Вот так вот, да, почти что и не видно! Так, а теперь надо ответить!

— Да-да, войдите!

Дверь тихо скрипнула. В комнату вошли четверо.

Мизуки шла первой, её лицо было бледным, но глаза сияли. За ней следовали её родители — господин Сато, подтянутый мужчина с сединой на висках, одетый в строгий тёмный костюм, и его супруга, хрупкая женщина в изящном кимоно приглушённых тонов. Замыкала шествие маленькая Айко, младшая сестра Мизуки, которая вцепилась в рукав матери и во все свои узкие два глаза глядела на меня.