Боярский сын (СИ) - Калинин Алексей

Смотрит, как на фокусника, — мелькнуло у меня в голове. — А если б знала, что я тут простыню только что подпалил, как последний пироман…

Они остановились у подножия кровати и синхронно, словно по команде, склонились в глубоком поклоне.

— Елисей-сан, — голос господина Сато был твёрд, как камень горы Фудзияма. — Мы пришли поблагодарить вас. Слово «спасибо» слишком мало для того, что вы совершили. Вы спасли не просто наши жизни, вы спасли честь и будущее нашего рода.

— Если бы не вы… — заговорила мать Мизуки, её голос сорвался, и она прижала платок к губам. — В ту ночь в подвале… мы слышали голоса этих… Людей. Они говорили, что как только Мизуки принесёт им Божественное Танто, нас всех пустят под нож. Они смеялись, обсуждая, как именно это произойдёт.

Маленькая Айко вдруг вырвалась вперед и, подбежав к моей кровати, протянула крошечную ладошку, коснувшись одеяла.

— Господин Елисейка, — прошептала она по-русски с сильным акцентом. — Вы победили того злого волка? Он больсе не придёт?

Я заставил себя улыбнуться, хотя каждое движение лица отдавалось болью в груди.

Волка. Эх, маленькая, если б ты знала, что там была за тварь… Но врать не хочется, и правду говорить рановато.

— Больше не придёт, маленькая Айко. Теперь ты в безопасности. А если придёт, то скажи мне, и я ему сразу же клыки на… хвост натяну и улыбаться заставлю!

Красиво завернул. Сам бы себе поверил. Елисей, ты — дипломат. И пироман. Пироман-дипломат. Звучит как диагноз.

Я перевёл взгляд на господина Сато.

— Вы можете оставаться в особняке Ярославских столько, сколько сочтёте нужным, — сказал я, стараясь придать голосу веса. — Мой отец и я гарантируем вашу безопасность. Ночные Хищники больше не посмеют сунуться сюда, а те, кто стоял за ними, дважды подумают, прежде чем бросить вызов нашему роду.

Отец Мизуки снова поклонился, на этот раз чуть менее формально, с теплотой в глазах.

— Благородство Ярославских не знает границ, и мы глубоко тронуты вашим предложением. Но… у нас есть свой дом, свои дела, которые требуют внимания после этого кошмара. Завтра мы вернёмся в своё поместье. Однако знайте, Елисей-сан: вы отныне вечный желанный гость в нашем доме. Наш дом — ваш дом. Наша жизнь — в вашем распоряжении, если она когда-нибудь вам понадобится.

Это была высшая форма признательности в их культуре. Я кивнул, принимая этот дар.

Когда они уходили, Мизуки задержалась в дверях на секунду, её глаза встретились с моими — долгий, полный невысказанных слов взгляд, и в этом взгляде я увидел не только благодарность, но и нечто иное.

В просторном тренировочном зале, отделанном карельской берёзой и итальянским мрамором, царила тишина, нарушаемая лишь мерным свистом воздуха. Глеб Долгополый, отрабатывал серию ударов учебной саблей. Каждое его движение было выверено до миллиметра.

Учитель по фехтованию Жак Ларуссо, жилистый француз с орлиным носом и вечно прищуренными глазами, стоял напротив, легко перебирая ногами в мягких туфлях. Его собственная сабля, с лёгкой потёртостью на эфесе, описывала в воздухе плавающие круги.

— Хорошо, мой мальчик, — голос Жака звучал с лёгким, грассирующим «р» и тягучими гласными. — Но я вижу, как ты думаешь. Твои плечи говорят мне: «Жак, сейчас будет удар справа». И ты наносишь удар справа. А я уже готов! И это неправильно! Ты должен научиться владеть своим телом, чтобы обмануть противника и нанести смертельный удар.

Глеб молча кивнул, стиснув рукоять. Лоб покрылся испариной, но дыхание оставалось ровным. Жак наступал медленно, как битая жизнью пантера, и каждое его движение было экономным до скупости.

— Начинаем, — бросил учитель — Алле!

Лязг металла разнёсся под высокими сводами зала. Жак двигался, как ртуть: ушёл влево, кольнул в корпус, отскочил. Глеб ответил серией — раз-два-три, но учитель ускользнул тенью.

— Слабо, — усмехнулся Жак. — Ты как пустая мельница. Машешь, машешь крыльями, а зерна нет.

В глазах Глеба мелькнуло что-то тёмное.

— Ну давай, — поддразнил учитель, прищурившись веселее. — Удиви старого Жака.

Глеб шагнул.

Дёрнулся резко, словно с места прыгнул затаившийся хищник. Жак едва успел подставить клинок — удар пришёлся в самую гарду, высек искры. Француз покачнулся, и в этот самый момент Глеб сделал то, чего Жак от него не ждал: вместо того чтобы добить открывшийся корпус, он вдруг нырнул вниз, уходя из линии атаки, и крутанулся всем телом.

Сабля описала дикую, немыслимую дугу — снизу вверх. Сверкнула сбоку, снова ухнула вниз. Жак отбил первый удар, второй, третий, но четвёртый прошёл в сантиметре от его уха.

— Merde! — выдохнул француз, отскакивая.

Но Глеб не отпускал. Он наступал и наступал! Удары сыпались градом: рубящие, колющие, обманные. Жак отступал, отступал, его дыхание сбилось, пот выступил на висках.

— Ты… — прохрипел учитель, отбивая очередной выпад. — Ты не можешь так быстро… Откуда⁈

Глеб не ответил. Он сделал ещё один шаг, потом ещё — и вдруг, когда Жак приготовился к рубящему слева, молодой граф резко сменил вектор, крутанул кистью, и его сабля, скользнув по лезвию учителя, вошла в открывшуюся щель у самой шеи.

Лязг и всё затихло.

Глеб стоял в выпаде, левая нога согнута в колене, корпус наклонён вперёд. Остриё учебной сабли замерло почти на кадыке Жака — не касаясь, но с зазором в тонкий лист бумаги. В зале повисла такая тишина, что слышно было, как за окном чирикнул любопытный воробей.

Жак замер, не дыша. Его собственная сабля безвольно повисла в опущенной руке. Он смотрел на Глеба широко раскрытыми глазами, и пару раз нервно сглотнул.

— Mon Dieu… — прошептал француз одними губами. — Глеб… ты…

Глеб медленно выпрямился, убрал саблю, сделал шаг назад. Его лицо оставалось невозмутимым, только уголки губ подёрнула улыбка.

— Простите, месье Жак, — сказал он спокойно, почти буднично. — Кажется, я немного увлёкся.

Жак моргнул, словно просыпаясь. Глубоко вздохнул, прижимая руку к груди — прямо к тому месту, где бешено колотилось сердце. Он не сказал, что не стал накидывать Кольчугу Души — слишком уж поверил в свои силы. И сейчас мог здорово поплатиться за свою самоуверенность.

— Увлёкся… — повторил он, качая головой. — Мальчик мой, я фехтую сорок лет. Меня никто не брал вот так, с первого года обучения. Никто. А ты… Ты или гений, или чудовище. Я ещё не решил.

— Не стоит ничего решать, — усмехнулся Глеб. — Просто примите как факт.

Жак хмыкнул, и в этом хмыке было что-то тёплое. Он поднял саблю, щёлкнул каблуками и, сделав два шага назад, встал по стойке «смирно».

Затем последовал поклон — глубокий, почтительный, с достоинством старого мастера, который кланяется равному. Корпус вперёд, сабля вертикально перед лицом. Снова встал в позу.

Глеб ответил тем же плавно, с выдержкой, которой его учили на первых же уроках.

Потом они оба синхронно подняли клинки вверх, скрестили на секунду — лёгкий, звонкий «чок!» — и разом отвели в сторону.

Салют завершён.

— Завтра в это же время, — сказал Жак, пряча саблю в ножны. — Но отныне я буду биться всерьёз. Без скидок на возраст.

— Буду ждать, месье Жак, — кивнул Глеб.

— И, Глеб?

— Да?

Француз улыбнулся — криво, одними уголками губ.

— Ты всё-таки чудовище. Но я говорю это с уважением и почётом.

После этого он поклонился Глебу и сделал поклон в сторону ещё одного персонажа. На этом урок был закончен, можно было убрать оружие и немного выдохнуть.

Князь Святослав Долгополый сидел в глубоком кресле у окна, наблюдая за сыном.

— Ты выглядишь рассеянным, Глеб, — произнёс князь, когда сын вытер пот со лба полотенцем, которое тут же подал слуга.

— Думаю о последней охоте, отец, — отозвался Глеб, подходя к столу с напитками. — И о Елисее Ярославском.

Князь поднял густую бровь.

— Вот как? Тебя всё никак это не отпустит? К тому же, Елисей и в самом деле выступил неплохо.