Беспощадный целитель. Том 4 (СИ) - Зайцев Константин

Бугай дёрнулся. Лицо налилось кровью, кулаки сжались, каналы вспыхнули на мгновение, и я почувствовал даже через монитор, как D-ранговая энергия плеснула наружу. Но третий коп положил руку ему на плечо — на этот раз твёрдо, не отпуская.

— Если победа за ним, — сказал третий, глядя на Ляна, — запись никуда не уйдёт?

— Запись остаётся у меня. Как гарантия хорошего поведения и попыток обвинить меня в шантаже.

— А если выигрываешь ты?

— То за вами должок. Маленький и необременительный, услуга за услугу.

Трое переглянулись. Бугай уже не думал — он хотел бить. Нервный мялся. Третий считал варианты и не находил лучшего. Потому что лучшего не было: запись с расистским оскорблением офицера при исполнении и попыткой нападения на гражданское лицо — это не выговор, это конец карьеры. Для всех троих, потому что двое не остановили третьего.

Бугай ударил ладонью по колоколу. Бронза загудела — низко, тяжело, и звук разошёлся по залу как круги по воде. Народ, который полминуты назад делал вид, что ничего не происходит, мгновенно ожил. Столики сдвинулись. Стулья повернулись к арене. Телефоны вытащены. Ставки — шёпотом, из рук в руки.

Бугай спустился на арену первым. Сорвал рубашку спецотдела, бросил на песок. Под ней — тело, которое не стыдно показать: широкие плечи, мощная грудь, руки, покрытые армейскими татуировками. Он думал, что раз прошел войну, то знает все… Парень явно умел драться, и его кулаки знали, как ломать кости, но я бы не поставил на него даже рисового зёрнышка против каравана верблюдов нагруженных золотом.

Лян спустился следом, расстегнул рубашку и снял её одним плавным движением, от которого зал замолчал, а Торн присвистнула.

Тело Ляна Чена было произведением искусства, от которого хотелось одновременно восхищаться и блевать от отвращения. Каждый сантиметр кожи от запястий до шеи покрыт татуировками — чёрно-серыми, с редкими вкраплениями тёмно-красного. Целитель во мне читал это тело как медицинскую карту, а человек во мне не мог оторвать глаз.

На левом плече — дракон. Не благородный, не императорский — костяной, полуразложившийся, с ободранной чешуёй и оскаленной пастью. Он спускался по бицепсу к локтю, хвост закручивался спиралью, и в спирали проглядывали черепа — мелкие, почти незаметные, если не знать, куда смотреть. На правом плече кожа была «содрана» — реалистичная имитация, под которой виднелись мышцы и сухожилия, нарисованные с анатомической точностью, от которой я мог подтвердить: кто бы ни набивал эту татуировку, он знал строение человеческого тела не хуже меня. Тело — просто мясо на разделочном столе. Прозвище, вбитое в кожу.

Предплечья покрыты волнами и карпами кои, но карпы были мёртвыми: пустые глазницы, вздутые брюхи, плывущие кверху в чёрной воде. Традиционный символ удачи, вывернутый наизнанку, как всё в семье Чен.

А потом Лян повернулся спиной к камере, и я увидел главное. Вся спина — от поясницы до лопаток — была занята одной композицией. Внизу — клубы дыма и языки пламени, поднимающиеся от поясницы. Выше — бог войны с гуаньдао в руках, но не традиционный благородный воитель, а существо с лицом, искажённым яростью, у ног которого лежали отрубленные головы с открытыми ртами. Между лопаток — глаз в треугольнике, наблюдающий за всем.

Но центральное место на груди занимал тигр. Огромный, в прыжке, с раскрытой пастью и обнажёнными клыками. Выполненный в традиционном стиле, с когтями, рвущими плоть, — и из-под шкуры тигра словно проступали рёбра самого носителя. Зверь и человек, слитые в одно. Хищник, который не прячет зубы.

Под тигром, прямо по животу шел мясницкий тесак, обвитый кишками, стилизованными под жутких змей. По бокам рёбер — ряды иероглифов, мелких, плотных, уходящих от подмышек к поясу. Часть из них была перечеркнута красным.

— Что это за иероглифы? — тихо спросила Алиса.

Эйра не ответила. Её лицо окаменело от затаенной боли.

Я ответил вместо нее, потому что знал подобную символику,

— Имена. Каждый иероглиф имя, за которое взято обязательство. Если он зачеркнут, то обязательство выполнено.

Алиса посмотрела на меня, и в её глазах было понимание, которое приходит не через слова, а через Зрение.

— Жертв?

— Должников, — тихо поправила Эйра. — Тех, кто задолжал семье и не заплатил. Некоторые заплатили потом. Некоторые — нет, но рано или поздно каждый из них заплатит и Лян об этом позаботится.

В ее голосе слышалась боль и одновременно теплая любовь к своему безумному брату.

Тишина в вип-комнате была такой плотной, что я слышал, как Торн сглотнула осознавая, что брат Эйры бне просто красавчик в клевых татуировках, а чистильщик клана Чен.

И тут Лян повернулся к бугаю, и кожа на запястьях — чистая, без единой линии, словно татуировки были отсечены бритвой — мелькнула в свете ламп. Под длинными рукавами рубашки Лян Чен выглядел обычным человеком. Без рубашки — ходячим некрологом.

Конферансье, которого никто не звал, появился откуда-то с микрофоном и начал объявлять бой. Но никто не слушал. Зал смотрел на Ляна и на копа, и зал уже знал, чем это кончится. Не потому что знал Ляна. А потому что видел, как коп побледнел, увидев тигра на чужой спине.

Гонг.

Бугай рванулся вперёд, и я отдал ему должное он не трусил. Несмотря на татуировки, которые он явно умел читать, несмотря на людей семьи вокруг арены, несмотря на понимание, что он влез туда, откуда не вылезают без потерь. Бывший пехотинец из южного корпуса бросился на хозяина подпольного бойцовского клуба с прямым правым, вложив в удар весь свой D-ранговый вес.

Лян стоял чуть наклонив голову набок и продолжал улыбаться.

Кулак бугая прошёл в сантиметре от его виска. Лян ушёл текуче, без рывка, без видимого усилия — как вода обтекает камень. Одно движение, от которого любой мастер ближнего боя в моём прежнем мире кивнул бы с уважением. Не блок, не уклон — перенаправление. Он использовал инерцию чужого удара, чтобы развернуть собственное тело в идеальную позицию для контратаки.

Удар в печень. Правый прямой, короткий, с разворотом бедра и скручиванием корпуса, на выдохе, с вложением всей массы тела. Не техника одарённого — чистое мастерство рукопашника, отточенное тысячами часов тренировок. Кулак вошёл точно под правое ребро, туда, где печень прижимается к диафрагме и где удар достаточной силы вызывает болевой шок, от которого не спасает ни мышечный корсет, ни D-ранговое усиление.

Бугай согнулся пополам. Ноги подогнулись, колени ударились о песок арены, и из его рта хлынуло. Кровь, бухло и закуска — всё, что было внутри, вышло наружу в одном конвульсивном спазме. Его тело тряслось, руки упирались в мокрый песок, а лицо побагровело от натуги и боли.

Один удар. Одно движение. Бой длился секунду от гонга до рвоты.

Лян стоял над ним с той же улыбкой, и ни одна капля пота не блестела на его татуированном теле. Он даже не сбил дыхание. Тигр на его груди скалился в свете ламп, и я подумал, что внутри Ляна живёт точно такой же зверь, как мой Лао Бай. Только этот зверь не тигр из снежных долин. Этот — тигр из городских подвалов, который охотится не на оленей, а на людей, и давно перестал считать это охотой. Для него это бизнес.

Зал молчал. Потом кто-то хлопнул. За ним — ещё один. Через три секунды хлопал весь зал, и в этих аплодисментах было столько же восхищения, сколько страха. Люди аплодировали хищнику, который только что показал, почему его не стоит злить. И каждый из них знал, что завтра этот хищник снова наденет рубашку с длинными рукавами и будет улыбаться, как обычный человек.

На экране Лян переступил через бугая, который всё ещё блевал на песок, и подошёл к третьему полицейскому. К тому самому, спокойному, с цепким взглядом и нетрясущимися руками. Единственному из троих, кто пытался остановить конфликт и единственному, кто стоил вложений.

Лян достал из кармана штанов визитку. Тонкий белый прямоугольник с минимумом текста. Положил в нагрудный карман полицейского, аккуратно, как кладут цветок в петлицу.