Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

И тогда снаружи начался звук.

Он пришёл через две закрытые двери и витринное стекло, я не сразу понял его природу. Люди аплодировали. Две сотни человек на тёмной вечерней улице хлопали в ладоши, гул нарастал, набирая в себя свист, выкрики и стук, кто-то, судя по звуку, молотил ладонями прямо по витрине. Ксюша, не выпуская телефона, метнулась к двери хирургии, выглянула в приёмную и обернулась к нам.

— Михаил Алексеевич! Там… вы посмотрите, что там!

Я вышел в приёмную как был, в халате, со снятой наполовину маской. За витриной стояла стена людей, подсвеченная фонарём и экранами телефонов, и они аплодировали. В первом ряду немолодой мужчина в кепке свистел в два пальца, по-дворовому, заложив их в рот. Рядом женщина вытирала глаза рукавом, затем снова хлопала. Десятки ртов двигались синхронно, и через стекло, по артикуляции, читалось то, что они скандировали: ге-ний, мас-тер, ге-ний.

Хозяин мангуста поднялся мне на встречу со стула. За это ожидания он успел постареть лет на десять и теперь возвращался обратно, щёки ещё висели, глаза опухли, но смотрели уже живыми.

— Он… — Голос не послушался, мужчина откашлялся. — Он будет жить?

— Будет. — Я говорил медленно, потому что устал, и просто, потому что в такие минуты люди не слышат. — Разрыв ушит, циркуляция стабильная. Зверь останется у нас в стационаре дней на пять, под наблюдением. Приходите завтра после обеда, поговорим о причинах. И о том, на каких таких тренировках боевые мангусты рвут перикардиальные узлы.

Он почти незаметно вздрогнул на слове «тренировки» и торопливо закивал. Потом схватил мою левую руку двумя своими, потряс, пробормотал благодарность, в которой слова шли без знаков препинания, и вышел на улицу, где толпа встретила его овацией, как родственника космонавта. Про оплату он не вспомнил. Я посмотрел ему вслед, мысленно открыл в тетради новую графу «дебиторская задолженность» и вписал туда сумму, за которую Фам-госпиталь делает такие операции по прейскуранту, сто восемьдесят тысяч. Спишется или нет, покажет завтрашний разговор про тренировки.

Я стоял посреди приёмной, смотрел на аплодирующую улицу, и внутри у меня происходило сразу два процесса, плохо совместимых друг с другом.

Шестьдесят один год смущался. Я опустил глаза, и больше всего хотелось отойти от витрины вглубь помещения, за многолетний опыт я получал благодарности, грамоты и один выговор с занесением, но мне никогда не аплодировали стоя двести человек, и выяснилось, что я совершенно не знаю, куда девать руки и лицо. Обожание толпы оказалось физически тяжёлым.

Двадцати одному году, телу со всеми его гормонами, хотелось улыбаться до ушей. И параллельно обоим во мне работал третий, вечный, который с холодным удовлетворением подводил баланс, эта операция, эти аплодисменты и эти тысячи зрителей в прямом эфире только что растоптали заказную статью в пыль. Слово «живодёрня» сегодня вечером похоронили на глазах у всего района. Клиника выстояла.

Из-за двери хирургии, из глубины, где была подсобка, донеслось приглушённое, скрипучее, с расстановкой:

— Сла-ва ге-ро-ям тру-да.

Я прикрыл глаза. Ксюша держала камеру на толпе за окном и ничего не услышала, микрофон тем более. Я вернулся в хирургию, плотно закрыл за собой дверь, подошёл к подсобке и сообщил в щель голосом штабного начальства:

— Подписка действует до полуночи, товарищ. По уточнённым данным штаба.

— Это произвол, — с достоинством проскрипели из-за двери. — Но я подчиняюсь дисциплине.

К розыгрышу мы приступили в девятом часу, когда умытый и перебинтованный мангуст был переведён в стационар, в вольер рядом с леопардёнком. Перед тем как уйти из стационара, я задержался у его вольера и осторожно потянулся эмпатией. Утром там стояла глухая стена. Теперь из глубины, с самого дна, пришёл отклик, слабый, как свет под дверью:

«…больно… тепло… живой?..»

Живой, подтвердил я и толкнул по каналу столько спокойствия, сколько уместилось. «Спи. Боль уйдёт, тепло останется.»

Зверь вздохнул и ушёл обратно в лечебную глубину. Я отмыл руки, сменил халат на чистый и намазал правую ладонь регенерирующим гелем из аптечки. Гель холодил, ожог под ним ныл ровно и терпимо. Жить можно.

— Ты обещала людям приз, — сказал я Ксюше. — Слово клиники твёрдое. Давай.

Дальше маркетингом занялся Саня, занялся в своём жанре. Он распахнул форточку над витриной, высунулся в неё по пояс и гаркнул в вечернюю улицу с интонацией глашатая на ярмарке:

— Ребзя-я! Слушай объяву! Кто хочет пожизненное бесплатное лечение для своего зверя, заходи на стрим, прямо щас! Розыгрыш среди тех, кто онлайн! Ссылка в шапке, бабушкам помогает молодёжь!

Улица отозвалась шевелением, оно было синхронным, две сотни человек одним движением полезли за телефонами. В сумерках перед клиникой расцвело поле голубых экранов. Ксюша пискнула и показала мне свой, счётчик онлайна рванул вверх скачками, восемьсот, тысяча четыреста, две тысячи, и продолжал крутиться.

— Две восемьсот! — Ксюша прижала свободную ладонь к щеке. — Михаил Алексеевич, у нас две тысячи восемьсот зрителей! Это же… это больше, чем у обзорщика кормов Геннадия!

И куда больше, чем добавилось людей за окном.

Саня в форточке гордо приосанился, как будто лично родил каждого из этих зрителей.

Кто такой обзорщик кормов Геннадий, я не знал, но по её тону понял, что мы только что обошли серьёзную величину.

Техническую часть взяла на себя Ксюша, она выгрузила список зрителей в приложение на стареньком ноутбуке, развернула экран к камере, чтобы было видно, что всё честно, и торжественно занесла палец над клавишей.

— Внимание! Разыгрывается сертификат на пожизненное бесплатное обслуживание одного пета в клинике Покровского! Крутим! — заявила она.

Розыгрыш в итоге проходил и среди тех кто был в онлайне и среди тех, кто приходил на диагностику. Мы это организовали в прямом эфире, всё по-честному.

На экране завертелся барабан из фамилий. Улица за витриной замерла, теперь уже празднично. Барабан крутился, замедлялся, прополз последние позиции и встал.

— Егор! — закричала Ксюша так, что Шипучка спрыгнула со стойки и ушла пешком в подсобку, всем видом сообщая, что её рабочий день окончен. — Победитель — Егор! Егор, вы здесь? Напишите в чат, мы вас видим!

Чат, по её сводке, взорвался. Через секунду она сияя зачитала:

— Капсом, с одиннадцатью восклицательными знаками: «Я ТУТ». Егор, поздравляем! Завтра с паспартом приходите в клинику, получите свой золотой сертификат! А наш прямой эфир на этом завершается. Спасибо, что были с нами в этот невероятный день. Берегите своих зверей. С вами была клиника Покровского, и мы тут не живодёрня. Мы тут наоборот.

Она выключила трансляцию, опустила телефон и села мимо стула, на подлокотник, как сдувшийся шарик. Селфи-палка стукнула об пол. Я успел подумать, что слово «наоборот» в качестве финального слогана надо будет обсудить, и решил, что не буду, лучше всё равно не скажешь.

Толпа расходилась шумно и нехотя, как с хорошего салюта. К десяти улица опустела, мы изнутри заперли дверь, Денисов заварил чай, на правах человека, который один из всех ещё держался на ногах.

Мы сидели в приёмной, прямо за стойкой на стульях для посетителей. На тарелке лежали остатки утренних ватрушек Валентины Степановны, зачерствевшие по краям, расходились они так, будто их испекли пять минут назад. Я ел левой рукой. Правая лежала на колене и блестела гелем.

Пуховик выбрался из переноски, прошёлся по приёмной хозяйским дозором, обнюхал каждый стул и улёгся мне на ботинки, придавив их всем своим возросшим весом. От него тянуло вечерним морозцем, и для ожога в ладони это было лучше всякого геля.

«…устал… тёплый человек устал… я постерегу…»

Стереги, брат. Я толкнул ему благодарность по каналу и почесал левой рукой за ухом.

Телефон в кармане завибрировал. Я выудил его той же левой и прочитал три сообщения, пришедшие подряд, с интервалом в минуту.