Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Я стряхнул воду с рук и посмотрел ей в глаза. И продолжил:

— Камеру не выключай. Что бы ни происходило. Даже если зверь умрёт у меня на столе, ты продолжаешь снимать. Люди должны видеть правду целиком, как мы боремся, и чем это кончается. Половина правды хуже лжи, её-то нам конкуренты и устроили. Выдержишь?

Ксюша побледнела, помолчала, потом решительно, до упора поправила очки и кивнула.

— Выдержу, Михаил Алексеевич. Снимаю с трёх точек, поле не беру, камеру не выключаю.

— Умница, — кивнул я.

Денисов подал мне перчатки. Сам он был бледен до зеленоватого оттенка, и латексные пальцы подрагивали. Лотки на столе стояли в правильном порядке, по ходу операции, как учат и как делает потом один врач из десяти. Я встал к столу и прикрыл глаза, по старой привычке, на один вдох.

Одиннадцать таких операций. Все они были проведены в госпитальной операционной, с бригадой из шести человек, с дежурным реаниматологом за спиной и резервным контуром питания. Сейчас за спиной у меня стояли вчерашний главврач шарлатанской конторы и девочка с телефоном на палке.

Работаем, Покровский.

— Скальпель, — велел я.

Денисов правильно вложил инструмент в мою ладонь, рукоятью в пальцы, и я отметил это по привычке, как отмечал каждую мелочь, из которых складывался его экзамен.

Первый разрез лёг по средней линии, через эфирную мембрану, мембрана разошлась с тихим звуком, помесью лопнувшей плёнки и выдоха. В разрез сразу плеснуло золотистым, свободный эфир, которому полагалось течь по каналам, стоял в перикардиальной полости озером и засветился на воздухе.

— Тампон. Зажим на край мембраны. Второй зажим.

Денисов подавал. Его руки перестали подрагивать на втором зажиме, работа вытесняла страх быстрее любых уговоров. Я расширил доступ, и переносной монитор отрисовал картину в полном разрешении. Трёхмерная модель Ядра пульсировала тревожным красным, от перикардиального узла при каждом сокращении отлетал жёлтый сполох, как искра с оборванного провода.

— Уважаемые зрители, — Ксюша говорила полушёпотом, но он был слышнее крика, — Михаил Алексеевич вскрыл эфирную мембрану. Вы видите на мониторе Ядро пациента, красный цвет означает критическое состояние. Давление эфира в полости очень высокое. Доктор Денисов ассистирует… Друзья, в чате спрашивают, можно ли чем-то помочь. Можно. Пишите слова поддержки, я буду читать вслух. Зверю и врачам это нужно.

Она развернула телефон к себе и начала читать:

— «Держитесь!» Пишет Марина Т. «Господи, спасите малыша». Это от Ольги. «Док, мы с тобой, весь двор смотрит». Подписано: «Витёк, 7 Б».

На четвёртой минуте я нашёл разрыв. Узел, плотное сплетение каналов размером с фалангу пальца, он был надорван по верхнему контуру и из надрыва тонкой струйкой била раскалённая эфирная энергия, золотая на просвет. Струйка пульсировала в такт сокращениям. Каждый удар сердца выбрасывал в полость новую порцию.

— Вижу разрыв. Кирилл, тампон. Быстрее, — скомандовал я. — Теперь иглодержатель, нить «эфир-четыре», она в синей упаковке. Промокай по моей команде. Промокай.

Денисов работал. Чётко. Я наложил первый шов, струйка стала тоньше, наложил второй и она почти иссякла. Третья игла пошла в самую кромку надрыва, в ткань, истончённую до прозрачности.

И в этот момент эфирограф запищал.

Писк был непрерывным, на одной ноте, без пауз, которыми аппарат до сих пор отбивал ритм. Я знал этот звук. Его знает каждый, кто стоял у операционного стола, и слышит потом годами.

На мониторе линия пульса Ядра вытянулась в прямую.

— Михаил Алексеевич! Фибрилляция Ядра! Циркуляция падает! Мы его теряем!

Денисов выкрикнул это в голос, разом растеряв все свои неуверенные формулировки.

На мониторе трёхмерная модель Ядра из красной становилась серой, сегмент за сегментом. Энергия переставала циркулировать. Свободный эфир в полости сделал своё дело, залил узлы, сбил ритм, и теперь Ядро четвёртого уровня, машина мощностью в небольшую электростанцию, останавливалось у меня под руками.

За стеной, за двумя дверями, улица ахнула. Объёмный звук прошёл через все преграды. Ксюша на полуслове замолчала, я услышал, как дрожит её дыхание возле микрофона. Телефон она не опустила.

Панике в операционной хватает несколько секунд, чтобы перекинуться с одного человека на всех. Я погасил её на первой.

— Отсос убрал. Зажимы держать. Денисов, слушай меня, держишь края раны, обе руки, вот так, не сводя. Дыши ртом и держи, — строго велел я.

Скальпель звякнул о лоток. Дальше я делал то, что в этом времени не делал никто, потому что методику прямой стимуляции узлов разработают через двадцать с лишним лет, в учебники она войдёт ещё позже, и я сам когда-то писал к ней главу про показания. Показание было одно и лежало передо мной на столе.

Я стянул перчатку с правой руки.

— Михаил Алексеевич, ожог же!.. — выдохнул Денисов и осёкся, потому что договаривать было некогда и незачем.

Голая ладонь вошла в операционное поле. Свободный эфир обжёг кожу сразу, на первом же касании, сухим горячим покалыванием. Я погрузил пальцы глубже, под сердце, туда, где в сплетении каналов сидело затухающее Ядро. Оно было ещё тёплым, и под подушечками пальцев я ощутил остаточную дрожь, кашу из микросокращений вместо ритма.

Большой и указательный легли на главный узел. Сжал, отсчитал полсекунды, отпустил. Снова сжал. Я прогонял статику принудительно по узлам, задавая ритм своими руками, который Ядро забыло, и одновременно левой рукой, в которой остался иглодержатель, вёл последний шов по кромке разрыва. Две руки делали две разные работы в двух разных ритмах.

Жжение в правой ладони поднималось от покалывания к ровному ожогу, как будто руку медленно опускали в горячий парафин. Я отвёл это ощущение на периферию, в дальний угол.

— Давление эфира в полости падает, — прошептала Ксюша в микрофон, и я понял, что она комментирует монитор, честно, как договаривались. — Михаил Алексеевич делает… я не знаю, как это называется. Он делает это руками. Доктор Денисов держит операционное поле. Друзья, в чате очень много сообщений, я не успеваю читать. Все пишут одно и то же слово: живи.

Я сжимал, отпускал, вёл шов и сжимал снова. На очередном цикле каша микросокращений собралась в фокус, как расплывшееся изображение, узел толкнулся в подушечки сам, слабо и вопросительно.

— Давай, — сказал я ему одними губами. — Давай, зверь. Ритм я тебе показал, дальше сам.

Писк дрогнул и прервался. На мониторе по прямой линии прошёл первый кривобокий всплеск, потом второй, уже выше, и серые сегменты модели начали наливаться цветом в обратном порядке, комната за комнатой. Ядро завелось. Оно подхватило ритм, который я вбивал в него пальцами, повело его само, сначала неуверенно, потом всё ровнее, и на двадцатом ударе монитор сменил красный фон на жёлтый, на сороковом, на стабильный зелёный.

Денисов смотрел на мои руки с открытым ртом. Поверх маски были видны только глаза, в этих глазах профессиональное мировоззрение человека рушилось и собиралось заново в режиме реального времени.

— Шов держит, — сказал я вслух, для него и микрофона. — Циркуляция восстановлена. Заканчиваем.

Последний шов на мембране я положил в тишине, которую нарушали только писк аппарата, вернувшийся к нормальному прерывистому ритму, и дыхание мангуста. Зверь дышал, сначала рвано, с подхрипом, потом глубже. Розовая пена больше не появлялась, лёгкие, освобождённые от давления, расправлялись и брали воздух полной мерой. Я наложил повязку, проверил датчики и сделал шаг назад от стола.

Шаг получился тяжёлым. Только сейчас, отступив, я почувствовал собственное тело, рубашка под халатом промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, правая ладонь горела глубоким жаром, и пальцы на ней слушались через раз. По ощущениям, эфирный ожог второй степени. Регенерация молодого тела закроет его дня за три, но эти три дня правая рука будет напоминать о себе каждым движением.

Я стянул левую перчатку, бросил её в лоток и выдохнул.