Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Подействовало, толпа потянулась наружу, унося стаканчики. Минут через десять я подошёл к окну со стаканом воды, первым за четыре часа.

Стакан я не донёс.

За окном стоял митинг. Другого слова я подобрать не смог, хотя честно пытался. Саня натянул бельевые веревки, между крыльцом и фонарным столбом, организовав из них загородку наподобие аэропортовой змейки, и вдоль этих верёвок, по всему тротуару и дальше, на проезжую часть переулка, стояли люди. Я считаю быстро и в толпах ошибаюсь редко, перед клиникой стояло сотни две человек, никак не меньше, и хвост очереди продолжал прирастать. Одни держали переноски и поводки, но большинство пришло без зверей вовсе, поглазеть на «того врача из интернета» и на розыгрыш. Такие толпы я видел только в новостях про открытие торговых центров.

Денисов подошёл, встал рядом и посмотрел в окно.

— Михаил Алексеевич. А у нас пломбир кончился. Второй ящик, — сообщил он.

— Переживут, — сказал я. — Главное, чтобы у нас не кончились мы.

Где-то в глубине клиники, за дверью хирургии, за второй дверью подсобки, спал под кварцевым куполом дракон, о котором не знал никто из этих двухсот человек, и сидела сова, давшая подписку о неразглашении до вечера. Я подумал, что вечер по любым меркам уже наступил и что Феликс имеет полное право считать себя свободным от обязательств. Мысль была тревожная. Я наклеил на неё бирку «проверить через десять минут».

Бирка не пригодилась.

Толпа за окном вдруг сжалась и расступилась, пропуская кого-то по живому коридору, и по характеру этого движения, по тревожному гулу, прокатившемуся над верёвками, я понял, что праздник кончился. Дверь хлопнула.

В клинику ворвался мужчина. Пиджак на заказ, тысяч за двести по моей оценке, висел на нём косо, правый лацкан и рукав были в свежей крови, и кровь была не его. На вытянутых руках, прижимая к груди, он нёс зверя размером с крупную кошку, и по гибкому телу под серо-стальной шерстью я опознал боевого мангуста, зверя редкого и очень дорогого. Мангуст висел на руках тряпкой, и из приоткрытой пасти на пиджак толчками сходила розовая пена.

— Помогите! — Голос у мужчины был сорван. — Он умирает! Кто здесь врач⁈ Он умирает, сделайте что-нибудь!

Опыт рефлексов взял управление на себя.

— Очередь, ждать! Экстренный пациент! — Я уже расчищал смотровой стол одним движением предплечья. — Сюда. Кладите. Руки уберите. Когда началось?

— Минут двадцать… он тренировался, потом упал, я думал, перегрелся… — Мужчина положил мангуста на платформу эфирографа и отступил, оставляя на белом полу красные следы. — Потом эта пена…

Я уже не слушал. Потянулся к зверю эмпатией и упёрся в глухую тишину, мангуст ушёл слишком глубоко, туда, откуда не отвечают. Браслет его считал.

[Вид: Мангуст боевой — Класс: ферал — Ядро: Уровень 4 — Сила 8.1 / Ловкость 9.4 / Живучесть 3.2 — Состояние: критическое]

Эфирограф развернул картину каналов, я почувствовал, как у меня холодеют руки, как делали они это перед каждой по-настоящему плохой картинкой за всю практику.

Перикардиальный эфирный узел, развязка каналов у самого сердца, вместо положенной ему ровной точки расползался на экране жёлтым пятном. Картина читалась однозначно, разрыв.

Энергия Ядра, которой полагалось идти в мышцы и рефлексы, свободным потоком заливала сердечную сумку, и сердце мангуста билось в этом потоке против течения, оплачивая каждое сокращение всё дороже. Розовая пена была отёком лёгких. До остановки оставалось, по моей прикидке, минут пятнадцать, а может, и десять.

Консервативно такое не лечится. Дренаж не поможет, эфир не жидкость, его не откачаешь шприцем. Узел надо вскрывать и шить, по живому, на работающем сердце, микрохирургия высшей категории, которую в этом городе делали в двух местах, и оба места назывались Центральный Фам-госпиталь.

Теперь будет третье.

— Денисов! — Я уже стягивал испачканный халат. — Хирургию готовь. Мой руки. Будем оперировать. Открытый доступ к перикардиальному узлу.

Денисов застыл с бланком в руке. Кадык дёрнулся под воротником, бланк в пальцах мелко задрожал. Что это за операция и какая у неё статистика вне госпитальных стен, знает любой врач с дипломом.

— Михаил Алексеевич… я никогда не ассистировал на открытом узле. Я только в симуляторе… — тихо сообщил он.

— Значит, симулятор был не зря. — Я встретил его взгляд и подержал. — Кирилл. Я оперировал такие узлы. Мне нужны вторые руки, твои подходят. Зажимы подавать умеешь, остальному научу по ходу. Время пошло.

Он выдохнул, положил бланк и пошёл к раковине, на ходу закатывая рукава. Походка стала твёрже.

Хозяин мангуста осел на стул и закрыл лицо руками. Толпа за окнами прилипла к стёклам. А Ксюша развернула селфи-палку, поймала меня в кадр и заговорила в микрофон голосом, в котором волнение было упаковано в почти профессиональную дикцию:

— Уважаемые зрители. У нас экстренный пациент, и я… вы не поверите, что вы сейчас увидите. Прямо сейчас, в прямом эфире, будет проведена открытая операция на эфирном узле. Сложнейшая микрохирургия. Не переключайтесь!

Глава 17

— Шестаков! — Мой голос перекрыл гул приёмной, на одних госпитальных рефлексах. — Всех посторонних на улицу. Дверь закрыть, замок повернуть. Внутри остаются сотрудники и владелец пациента. Выполнять.

Саня преобразился мгновенно. Белая рубашка, весь день делавшая из него страдающего швейцара, вдруг села как форма. Он развернул плечи, раскинул руки и пошёл на оставшихся посетителей мягким широким захватом профессионального вышибалы.

— Уважаемые, уважаемые, все на воздух! Доктор оперирует, доктору нужна тишина! Всё увидите в трансляции, телефоны достаём и заходим на стрим! Аккуратненько, мамаша, аккуратненько…

Последний зевака вытек на крыльцо, замок щёлкнул. В приёмной стало тихо. Снаружи, за витриной, стояла тишина другого рода, две сотни человек не разошлись, они сгрудились у стёкол и молчали.

Сотни глаз смотрели внутрь. Спина под этими взглядами выпрямилась сама, и я мысленно усмехнулся, шестьдесят один год, а перед публикой всё равно подбираешься.

— Денисов, бегом в хирургию, — мне пришлось повторить распоряжение, чтобы согнать с него растерянность. — Полная подготовка, стерильный стол, шовный набор на эфирные ткани, мне второй комплект перчаток. Возьми из ящика под платформой выносные датчики эфирографа, все четыре, и кабель-удлинитель.

Денисов кивнул и исчез за дверью хирургии. Я слышал, как загремели лотки, грохот был торопливым, но осмысленным, человек знал, что где лежит. Три дня человек на новом месте, а топографию уже запомнил.

Я перенёс мангуста сам, на руках, держа так, чтобы не сместить грудную клетку. Зверь весил килограмма четыре, но на руках ощущался пустым, всё живое в нём ушло на глубину и там еле тлело. Розовая пена сходила уже непрерывно. Хозяин сунулся следом, я остановил его на пороге хирургии одним взглядом.

— Вам туда нельзя. Сидите в приёмной, дышите, пейте воду из кулера. Будут новости, я сообщу, — велел я хозяину.

Он осел обратно на стул, не споря. Дорогой пиджак с чужой кровью на лацкане смотрелся на нём теперь как смирительная рубашка.

В хирургии Денисов уже развернул стол и цеплял выносные датчики, четыре плоских диска на гибких кабелях, протянутых от основного блока. Я уложил мангуста, расставил датчики по проекциям каналов, и на переносном мониторе развернулась та же картина, что я видел, только хуже, жёлтое пятно у сердца расползлось ещё на треть.

Руки я мыл по полному протоколу, локти вверх, и пока антисептик въедался в кожу, говорил с Ксюшей, которая стояла в дверях хирургии с телефоном и ждала команды.

— Ксюша. Слушай внимательно, повторить не успею, — начал я. — Снимаешь с трёх точек, моё лицо, лицо Денисова, монитор. Операционное поле в кадр не берёшь вообще. Кровь и разрез не показываешь, алгоритмы платформы забанят трансляцию за натурализм, и вся наша работа умрёт вместе с эфиром. Комментируешь сама, спокойно и по делу. Читаешь чат вслух, когда я молчу. И главное.