Нежили-небыли - Мастрюкова Татьяна

В том, что бабушка в одиночестве встречает Новый год, потому что я ухожу тусить в компанию, хотя и в прошлые годы, во времена моей жизни с родителями, бабушка проводила праздники так же. Как сейчас вижу ее, уютно растянувшуюся на диване, под ногами – много раз сложенное верблюжье одеяло, чтобы они были повыше, а на экране телевизора – все подряд праздничные передачи и неизменные сезонные кинокомедии. Она практически не жаловалась на одиночество, как не жалуюсь сейчас я. Потому что понимаю почему.

Мои родители приходили к бабушке первого января с подарками и салатами.

Родители никакой вины за собой не чувствовали, во всяком случае никогда в этом не признавались, и всех вроде бы все устраивало, а я постоянно находила, в чем себя упрекнуть.

Но все же мы с бабушкой хорошо уживались, особенно во времена «квартиры с соседями» (даже когда они вели себя слишком активно). И я бабушку не упрекала и родителям не жаловалась (разве что иногда и чуть-чуть). Все было для моего блага – я, как взрослая девочка, это понимала. К тому же в последние годы, когда бабушка стала сдавать и меняться, она совсем забыла даже про своих деревенских родственников, не то что про соседей, – мы с ней остались вдвоем.

Глава 4

Другое дело – во времена квартиры с соседями.

Когда я переезжала к бабушке, то становилась полноправным жителем ее квартиры. А значит, четко знала, какой конфоркой на плите пользоваться, какие стулья можно перетаскивать по всей квартире, а какие должны оставаться строго на своих местах, куда складывать свои мочалки и мыло в ванной. И по установленному издавна графику, будто в настоящей коммуналке, драила квартиру так, как никогда не убиралась в родной родительской. График мне сообщала бабушка, и сейчас я вспоминаю, что уборка всякий раз совпадала с какими-то тревожными или страшными событиями в бабушкиной жизни. Теперь-то я поступаю точно так же: как только случается что-то, что я не в силах контролировать, когда кажется, что все кругом рушится, я принимаюсь за то, что поддается моему контролю, – за уборку квартиры. Включаю пылесос, делаю влажную уборку, лезу с тряпкой вытирать пыль на карнизах для штор, драю духовку, навожу порядок и чистоту той части моей жизни, которая целиком и полностью зависит от меня. Хорошо бы и голову так прочищать.

Все эти не самые приятные для ребенка обязанности казались мне само собой разумеющимися и никаких протестов не вызывали. Я даже чувствовала особенную радостную ответственность, когда помогала бабушке снимать показания счетчиков и вписывать в квитанцию посчитанные бабушкой в столбик цифры. Я могла бы и сама посчитать, но бабушка панически боялась допустить ошибку. Ведь она была «ответственной квартиросъемщицей», то есть отвечала за своевременную оплату всех счетов, передачу всех показаний, общение со всеми инстанциями. Больше никто из ее «соседей по квартире» этим не занимался. Тогда мне это казалось почетной обязанностью, которой удостоена бабушка, а вот теперь вообще никакого удивления не вызывает. Ну кто бы еще, кроме нее, платил за коммунальные услуги, потому что кто еще, кроме нее, и иногда меня, ими пользовался?

Когда я начинала серьезные расспросы насчет бабушкиных соседей, родители всегда путались в показаниях. Мама неуверенно говорила, что соседи были, когда бабушка сдавала одну комнату, только она запамятовала, когда точно по времени это происходило, до смерти дедушки или после. Папа настаивал, что никогда никаких соседей не существовало (где бы они жили, «в этом чулане?»), просто бабушка всегда привечала не пойми кого, каких-то подозрительных родственников, о существовании которых никто, кроме нее, даже не догадывался, но в какой конкретно временной отрезок бабушкиной жизни это все было, папа тоже не помнил, и вроде бы даже не удосужился на этих людей посмотреть: некогда было. И вообще папе ни к чему было приезжать к теще на квартиру, когда она сама в любой момент могла к нам прийти в гости, и делала это довольно часто, соскучиться друг по другу не успевали. И оба родителя утверждали, что я никак не могла с этими соседями-недососедями по квартире сталкиваться, а если рассказывала что-то такое, то это точно о соседях по дому, подъезду, этажу и лестничной клетке. К маме потом у меня были отдельно вопросики по этому поводу…

Разумеется, имелись соседи по лестничной площадке и по этажу, но их существование для меня было менее реальным, чем по-настоящему нереальных бабушкиных «соседей по квартире». Этих людей я знала, видела и слышала гораздо меньше, чем… чем не-людей.

Собственно, в бабушкиной квартире всегда было, как бы это поточнее сказать, не очень хорошо. Просто одно за другое цеплялось, одно к другому притягивалось, одно другим подпитывалось, и так вот вышло, что старые пугающие события стали привычными и мы уже накопили достаточный опыт сосуществования, чтобы жить с ними казалось если не нормально, то по крайней мере приемлемо.

Я так вообще все принимала за норму и реальность, каким бы жутким это ни было.

То, что сейчас считалось практически правильным, подчинялось требованиям, устоявшимся законам общежития, если так можно сказать. Общежития с неживыми.

А то, что было прежде, могло считаться странным, хотя и как бы присутствовавшим в жизни квартиры, но особенно на обычную жизнь, на быт не влиявшим.

Меня всегда смущала папина ремарка про «чулан» в бабушкиной квартире. Это же была полноценная комната, пусть и небольшая, и неважно, что порог ее я никогда не переступала ровно до момента бабушкиного переезда. Даже тогда, как только я пыталась удовлетворить свое любопытство, нужно было немедленно бежать к бабушке, помогать папе, что-то тащить, срочно-срочно упаковывать. Странность, которая на самом деле была настолько обыденной, что я начинаю осознавать ненормальность происходившего только сейчас.

Тогда все казалось само собой разумеющимся.

Как могли все эти колоритные персонажи сосуществовать одновременно, как могли взаимодействовать друг с другом, и с бабушкой, и со мной?

Это были реальные люди, совершенно и абсолютно реальные. Я не могла их придумать. Ребенок, которым я была, принимал их такими, какими они были. Конечно, у меня не было никаких свидетельств и доказательств их этой настоящей жизни, но обычно мы и не ищем без важного повода подтверждений реальности живущих рядом с нами людей. Я даже не представляю, откуда у меня была такая будто бы обоснованная убежденность, что они ничем не отличались от других: жили, ходили на работу, ссорились, мирились, умирали…

Хотя я могла представить, что соседи работают, судя по времени их активности в квартире. В основном это был вечер, когда взрослые возвращались домой после трудового дня, и утро, которое осенью и зимой еще захватывало часть сумерек, когда мы с бабушкой собирались по своим делам. Тогда и соседи иногда проявляли себя, а вот днем их слышно не было, за редким исключением.

К примеру, раньше в квартире имелся свой Обломов, тот самый, из ушедших. Только не богатый добродушный барин, а нищий алкоголик. Нет, с нищим я переборщила. Ведь свой Захар у него был. Была…

Лена – так ее звали. Трудно было этого не знать или не запомнить, поскольку стоило ей покинуть комнату, как по квартире разносился требовательный рев: «Ленка-а-а!»

Неприятный пьяный ор доносился и из их комнаты, но там уже добавлялся мат и раскатистое: «Дур-р-ра баба!»

К слову, первый раз в своей жизни нецензурную лексику я услышала именно от этого бабушкиного «соседа по квартире», до той поры как-то не приходилось сталкиваться.

Вероятно, именно такие правдоподобные детали и превращали невозможное в абсолютно реальное, и заставляли верить, что все происходит взаправду. Может ли самостоятельно придумать матерящегося соседа ребенок из благополучной семьи, в которой никогда не употребляли обсценную лексику?