Нежили-небыли - Мастрюкова Татьяна

Эта фраза никогда не бывает похвалой и не подтверждает твои достижения. После слов «ты уже большая девочка» немедленно следует что-то неприятное, какое-то невыгодное, обременяющее, ущемляющее, тяготящее тебя поручение. Ты сразу что-то должна: понимать, перестать, принять, потерпеть, забыть, отдать.

Меня отправляли к бабушке на квартиру, потому что я – большая девочка, а Илюша – маленький. Поэтому Илюшка жил с мамой и папой, а я – у бабушки, эдакий воскресный ребенок.

Теперь-то я понимаю, что мама просто не справлялась с ситуацией, в чем не хотела признаться ни тогда, ни сейчас даже самой себе. Она чувствовала себя плохой матерью, которая не может вылечить больного ребенка, которую утомляют бесполезные поездки по врачам, по клиникам, на нее давил груз ответственности, который не на кого было переложить, это вызывало неизбежные эмоциональные срывы на близких, страх развода… А тут еще старший ребенок…

Но меня с моими детскими претензиями, какими-то школьными проблемами, которые по сравнению с Илюшкиными глазами вообще являлись ерундистикой, можно было безо всяких осуждений со стороны общества и собственной совести сбагрить (нехорошее слово, и я уверена, что мама никогда в таком ключе не думала, в отличие от меня самой).

А ведь родители, наоборот, постарались избавить меня от возникших проблем, никогда не заставляли ухаживать, присматривать за младшим братом.

К тому же жизнь вне дома для меня практически не менялась, потому что бабушка жила с нами в одном районе, мне даже до школы не сильно далеко было идти, хоть и приходилось вставать на полчаса раньше. Да и бабушка с удовольствием посещала родительские собрания вместо мамы.

Спала я на диване, в спинку которого очень удобно убиралось постельное белье, в шкафу бабушка выделила мне специальную полку и отдельные плечики для платьев, у меня была своя кружка и тарелка с зайцами – только мои – и целый ящик с игрушками, тоже моими собственными.

И еще можно было смотреть телевизор хоть с утра до вечера вместе с бабушкой. Дома его практически не включали, чтобы не напрягать Илюшины глаза. И мои заодно. Но никаких указаний насчет телевизора во время моего пребывания у бабушки мама не давала и бабушку не предупреждала, чтобы берегла мои глаза. Опасность для глаз телевизионного излучения вне нашего дома как бы исчезала для меня вместе со мной. Но это, если честно, был тот самый плюс проживания у бабушки. Причем когда я выросла и переехала от родителей, то вообще редко включала телик – наверное, отсутствие запрета обесценило его привлекательность.

А тогда я волей-неволей смотрела вместе с бабушкой все сериалы, новостные программы и всевозможные передачи. Когда бабушка куда-то уходила из дома или шла готовить на кухню, телевизор выключался, а мне в голову не приходило попросить оставить его включенным для меня.

Родители, папа или мама (мама, конечно, чаще), звонили каждый вечер узнать про мои дела и пожелать спокойной ночи. Иногда трубку передавали Илюшке, но он сразу говорил, что скучает, и мы начинали вдвоем плакать, будто нас разделяли километры и непреодолимые преграды, так что бабушка ловко переключала разговор на себя.

Потом я возвращалась домой, жизнь шла своим чередом, но ощущение, что это ненадолго, не покидало меня.

Конечно, когда я заболевала, а происходило это исключительно в нашей родительской квартире, то оставалась дома. Болеть мне не нравилось, а вот оставаться дома, конечно, было замечательно: не ходишь в школу, все вокруг с тобой цацкаются, даже братик старается что-то приятное сделать.

Но однажды…

– Как не вовремя, – сказала мама папе.

Это было сказано не для моих ушей, но я услышала и очень обиделась. Мама ухаживала за мной, как обычно, когда кто-то из нас болел, но это «не вовремя» терзало меня, и непроизвольно болезнь затягивалась. К бабушке мне сразу расхотелось перебираться, и в то же время из-за затаенной обиды я готова была переехать к ней прямо сейчас.

Мы с бабушкой ладили, особенно в те времена.

С бабушкой стало труднее, когда ее старый дом расселили и каждый из жильцов получил по квартире. Особенно повезло жителям настоящих коммуналок – наконец-то пожить без соседей. Я тогда почти по собственной воле переехала от родителей к бабушке, в полученную ею двушку в старом жилом фонде. По мнению бабушки, она приехала в эту квартиру умирать, и все тут оказалось хуже ее привычного жилья. К примеру, тут были малярийные комары, мухи цеце, тараканы и крысы, грязная вода и смог. Как в одном городе, в одном районе могли уживаться такие кошмары, вообще не пересекаясь, бабушку не волновало. Она это точно знала, и ей не требовалось даже сталкиваться с вышеперечисленными ужасами, чтобы убедиться в своей правоте.

Бабушка не вспоминала про «соседей по квартире» ни словом, никак, будто бы никогда ничего такого не существовало в ее, в нашей жизни. Они пропали, но основательно подъели ее перед расставанием, и, вероятно, как раз память была особенно питательной.

Но я-то помнила.

И старалась быть понимающей. Илюшка уже подрос, вместе с ним подросли проблемы. А тут бабушка отдавала мне отдельную комнатку. И я наконец-то получила возможность водить к себе своих собственных гостей!

Мама сказала, что я уже взрослая, чтобы принять правильное решение, которое мне объявили на семейном совете.

Но бабушка из моего детства и бабушка теперешняя различались. Вероятно, я по малолетству не обращала внимания, не считывала какие-то детали, которые теперь напрягали.

Когда я пыталась приукрасить свой уголок, прикрепляя к полке пару картинок и гирлянду, бабушка неприязненно поджимала губы: «Понавешала! Только пыль собирать».

Вытирать пыль, между прочим, было моей прямой обязанностью еще с детства, и я от нее не отказывалась.

«Крючки в ванной все равно упадут. Зеркало никому не нужно, смотреть не на что. Зажигалка для газовой плиты ничего не зажигает и скоро сломается».

Но это не мешало ей пользоваться всем, что я старательно усовершенствовала.

Так же внимательно бабушка следила за моей внешностью. Ей всегда было что сказать, когда я делала макияж («Намазюкалась, как в цирке!»), посещала парикмахерскую («На голове и так три волосины, и те обкорнала!»), надевала туфли на каблуках («Так можно ноги переломать!»), покупала себе обновку («Фу, совсем тебе не идет!»). В любую погоду я была слишком легко одета и обязательно замерзла бы, а если на улице стояла совсем жара, то еще и промокла бы от пота и завоняла.

А потом она вдруг начинала вздыхать и жаловаться, вытаскивая откуда-то из закромов памяти совсем уж новые истории…

– Недаром мне цыганка нагадала, что в старости я останусь совсем одна, все меня бросят, все уйдут, нельзя было семью заводить.

– Какая еще цыганка, бабушка? Ну что за ерунда? Когда она могла тебе нагадать и как?

– Тебе-то зачем знать? У нас в деревне цыганский табор как-то стоял, вот мне их главная цыганка и гадала. Так и вышло, я совсем-совсем одна осталась, все ушли…

– А я, значит, никто, по-твоему? – возмущалась я.

Но бабушка досадливо отмахивалась:

– Ты тут при чем? Я стала уже одна, совсем одна, никого со мной нет рядом!

– И что тебе еще эта цыганская баронша нагадала?

– Не твое дело! – с неожиданной грубостью отрезала бабушка…

Но я была уже взрослая девочка и терпела, иногда вступая в бессмысленную перепалку с бабушкой, иногда оправдывая ее поведение и укоряя себя за нетерпимость и эгоизм, а иногда просто запиралась в ванной, включала воду и плакала.

Теперь я на себе поняла, каково было моему папе сносить все эти годы тещины придирки совершенно не по делу. Просто попала в разряд тех самых родственников, которых бабушка не жалела и не оправдывала, что, по идее, должно было бы меня радовать, – Илюшку, к примеру, бабушка очень жалела, особенно сравнивая его жизнь с моей прекрасной жизнью.

Но я все время чувствовала себя виноватой.

В том, что я как можно меньше времени стараюсь проводить дома, даже если у меня нет никаких дел.