Нежили-небыли - Мастрюкова Татьяна

Некоторое время я предпочитала считать это ложными воспоминаниями: когда тебе только кажется, что так было, пусть даже во всех мельчайших подробностях, но факты говорят совсем о другом.

Дело в том, что в какой-то период меня долго не отправляли к бабушке и выходило, что не мы к ней, а она сама приезжала к нам на праздники, в выходные, как это всегда было до болезни моего младшего брата Илюшки.

И когда я снова приехала к бабушке, то вот тут-то и обнаружила, что квартира у нее совершенно другая, нежели была. Дом тот же, в том же дворе, подъезд и этаж вроде бы те же, даже табличка рядом с дверным звонком с теми же следами времени на ней.

Но внутри оказалась совершенно другая квартира, хотя обстановка осталась та же, что я помнила. У меня даже мелькнула совершенно глупая мысль: может, бабушка переехала, а мне просто не сообщили, не посчитали нужным рассказать? Ведь теперь у бабушки была отдельная квартира без каких бы то ни было соседей!

Это было настолько неожиданно, что я даже не уточнила ни у бабушки, ни у родителей. Наверное, испугалась услышать правду, ту самую, которую совсем не хочется знать. Хотя нет ничего ужаснее, чем потерять рассудок и внезапно это осознать, я понимала, что это не сумасшествие. Но поскольку, кроме бабушкиной квартиры, ничего больше в моей жизни не поменялось, я постаралась не задумываться об этом и уж тем более не выяснять, а что это со мной такое случилось.

Я надеялась, что все из-за того, что я выросла, а взрослые, как, например, папа, ничего не видели.

Потом из этой будто бы новой квартиры бабушка переехала в ту, которая позже досталась мне. Так странно…

Ведь в бабушкиной двухкомнатной квартире, по моим воспоминаниям, всегда было пять комнат (плюс маленькая комнатка, которую папа упорно называл чуланом). Иногда четыре, иногда три. Сейчас меня изумляет то, что никогда не удивляло тогда, то, что так поразило, когда все стало по-настоящему… Мне даже не становилось страшно, когда я понимала, что своя квартира не может быть с соседями. Страшно мне теперь, когда я с этим один на один, когда уже не могу, как в детстве, при первом же ощущении дискомфорта из-за нарушения логики попросту игнорировать реальное положение вещей: ведь пространство не может растягиваться, а живые не могут быть одновременно мертвыми, и наоборот.

Я где-то читала, что шизофреник способен настолько убедить в своих бредовых идеях близкое окружение, что ему начинают безоговорочно верить даже совершенно разумные, адекватные люди. Но то идеи, они не могут быть овеществлены. Одно дело верить в инопланетян и тайный заговор, и совсем другое – проживать в двухкомнатной квартире с несколькими соседями, каждый из которых обитал в своей собственной комнате. Если у бабушки была шизофрения, то почему же мы с ней видели и слышали одинаково?

Во время переезда бабушка сидела посреди проходной комнаты на табуретке и плакала: «Я еду помирать!»

А мы в это время собирали вещи и таскали мебель, чтобы не задерживать грузчиков и не платить лишнего.

Потом рядом с плачущей и причитающей бабушкой присела мама, стала ее утешать и уговаривать. Оставшийся без маминого контроля папа принялся безжалостно сортировать бабушкино имущество и всякий ненужный, по его мнению, хлам сразу таскал на помойку.

Я застукала его с подозрительно объемным пакетом и потребовала показать содержимое. Я сильно сомневалась, что у бабушки такое огромное количество лишнего барахла.

«Тебе ведь уже не нужны старые игрушки?» – сделал невинное лицо папа.

Я закричала, что нужны, вырвала пакет, заодно узнав из папиного бормотания, что какие-то тряпичные куклы он уже выкинул. У меня не было никаких тряпичных кукол, и я не имела ни малейшего понятия, откуда они появились у бабушки. На помойке, куда я из любопытства немедленно смоталась, пакетов с бабушкиным «мусором» уже, конечно, не оказалось, что только подтвердило мои подозрения насчет папиных способностей отделять нужные вещи от ненужных. В спасенном мною пакете, кстати, кроме моих игрушек нашлись виниловые пластинки и какие-то памятные безделушки, и все это до сих пор со мной.

Илюшкиных игрушек там не было. Ну просто с Илюшкой все сложно. Он, конечно, тоже приезжал к бабушке, но ему было скучно, некомфортно, и игрушки свои он никогда у нее не оставлял даже в самом детском детстве.

Когда бабушка с гордостью говорила о внуке и при этом выяснялось, что он – мой брат, многие удивлялись. Илюшка нормально общался на своей, скажем так, территории, и когда бабушка приезжала к нам, все было в порядке.

Илюша вовсе не псих, не с отклонениями, просто оно вот так, и мы привыкли. Не всегда он был такой, в конце концов…

После известных событий он постепенно стал нелюдимым, легко мог в обморок упасть, так что я его старалась не трогать лишний раз, хотя для старшей сестры задирать младшего брата – в порядке вещей.

Поэтому и во время переезда Илюша сидел дома: то ли готовился к каким-то там контрольным, то ли еще что – я уже не помню. Мы к нему не приставали, чтобы лишний раз не устраивать нервотрепку. Тяжести ему нельзя таскать из-за глаза, а сидеть утешать бабушку – еще неизвестно, кого бы в итоге пришлось реанимировать. Илюшка вполне мог заявить с проникновенным видом: «Ну что ты, ба, ведь неизвестно, кто из нас первым умрет!»

Так что Илюшины игрушки папа не мог выкинуть, потому что их в принципе не было у бабушки, только якобы мои тряпичные куклы, о реальном предназначении которых я совершенно случайно узнала несколько лет спустя и за тогдашнее избавление от которых мысленно не раз благодарила папу. Мысленно – потому что он бы не понял.

Перекладывая бабушкину одежду с полок в чемодан, я наткнулась тогда на целлофановый пакет с незнакомым мне розовым платьем и куском шелковой ткани. Там же лежал листок бумаги, на котором бабушкиным почерком было крупно написано: «меня покрывать» и «меня одевать». Тогда эти слова мне ничего не сказали, и я, решив, что это кому-то припрятан подарок, просто сунула пакет в чемодан с одеждой и забыла.

Только много позже, перед бабушкиными похоронами, выполняя печальное мамино поручение – приготовить одежду для морга (сама мама была просто не в состоянии ничего делать, только плакала), в бабушкином шкафу я снова обнаружила этот пакет, и написанные бабушкиным почерком аккуратные записочки «меня покрывать» и «меня одевать» стали совершенно понятны, остро, до боли. Я развернула розовое платье с кокетливыми белыми пуговками, которое ни разу не видела на бабушке, шелковый белый платок с кружевом, тонкую простынку и ревела над этим пакетом в голос. В тот момент я была готова мириться с любыми бабушкиными закидонами и придирками, лишь бы она была жива. Предложи мне в этот момент каким-то образом повернуть время вспять, хотя бы на недельку, я, возможно, даже согласилась бы. Но, к счастью, со мной никого рядом не было, и свое пожелание я никогда никому не проговаривала вслух.

Помню, как в последний раз стоя в прихожей и окидывая взглядом пустой коридор, пустоту за распахнутыми настежь дверями в комнаты, я опять испытала неприятное ощущение чего-то неправильного – не хватало дверей, не хватало знакомого пространства.

Отлично же помню бабушкину квартиру с соседями, и соседи жили в своих комнатах, и каждого соседа я знала по имени. Здесь, здесь, где никак этого быть не могло.

Бабушка познакомила меня со своими «соседями по квартире» задолго до того, как я практически переехала к ней жить, еще даже до рождения Илюшки. Их состав не всегда был одинаков, по крайней мере, я точно знала двух ушедших, и есть вероятность, что был кто-то еще, кого я не застала. Родители бабушкиных соседей никогда не обсуждали, и я думала, что разговаривать про них неинтересно, поэтому если у меня возникали какие-то вопросы, то проговаривали мы их исключительно с бабушкой один на один. Или, как мне казалось, я подслушивала соседские разговоры, случайно или нет. На самом-то деле никаких соседских разговоров не было, это ложное воспоминание, как я себя благополучно убедила, но откуда оно пришло – объяснить, вероятно, невозможно.