Нежили-небыли - Мастрюкова Татьяна

«Они меня немножечко подъедают, – признавалась мне бабушка. – Совсем чуть-чуть, но каждый. Они иначе не могут, им жить-то хочется, а сил брать неоткуда. Но тебя они не тронут, пока я с тобой».

Но она не могла быть со мной всегда.

Глава 2

– Будешь еще раз подсматривать, я тебе глаза выдавлю, – без всякого выражения пообещал он, бесцеремонно отодвинул меня от бабушкиного комода и открыл жестяную коробку из-под печенья, в которой испокон веков у всех хранились катушки ниток и разномастные пуговицы.

Поковырялся в нитках, достал свернутые в трубочку денежные купюры, перехваченные аптекарской резинкой, распотрошил, пересчитал, слюня нечистый палец, потом точно так же свернул деньги, запихнул их себе в задний карман, закрыл жестяную коробку, потряс ею, как маракасом, поставил на место и вышел из комнаты, нарочно оттолкнув меня бедром, так что я впечаталась в комод.

На пороге обернулся, соорудил из двух пальцев вилку и изобразил, что тычет ею мне в глаза.

– Выдавлю!

Я все еще стояла, прижавшись спиной к комоду, когда он снова заглянул в комнату и добавил, опять без всякого выражения, буднично:

– А болтать будешь, так язык вырву.

И окончательно ушел, скрылся из моего поля зрения. Не в коридор, конечно, – дверь мне была отлично видна с моего места. Спустя время, с сильно колотящимся сердцем, я на цыпочках подкралась и заглянула за шкаф, который, по моим тогдашним представлениям, делил одну большую бабушкину комнату на две половины. Там никого не было. Он действительно ушел.

Я ждала, когда бабушка хватится денег, и боялась этого. Но время шло, и будто бы ничего не происходило. Проверить, не показалось ли мне, на месте ли деньги, я отчаянно трусила.

Думала, что по закону подлости именно в момент проверки зайдет бабушка и у нее возникнут вполне резонные вопросы.

А потом бабушка внезапно, как-то даже демонстративно, не купила мне обычную булочку к чаю. Я удивилась, но привычка не обсуждать действия взрослых взяла верх, и я ни о чем не спросила. Потом бабушка отказалась покупать мне мороженое без объяснения причин и будто бы была недовольна моим вопросительным видом.

Только когда мама спросила, знаю ли я, где бабушка хранит свои деньги, что-то начало у меня складываться. Лучше бы сразу обвинили в том, что я воровка, сразу, честно, без тайного недоверия и долгих проверок. Тогда бы я расплакалась, стала доказывать свою невиновность, но пружина страха несправедливого обвинения разжалась бы и больше не тревожила.

Оказывается, бабушка, обнаружив пропажу заначки, начала следить за мной: не изменилось ли мое поведение, не трачу ли я больше карманных денег, не появляются ли у меня новые игрушки. Ничего, разумеется, не менялось. На игрушки я вообще не тратилась, та же бабушка всегда на все дни рождения дарила мне довольно дорогих магазинных кукол, которых я теперь даже не уносила в родительскую квартиру. Потом, когда я подросла, этих кукол, хороших безопасных кукол, раздали дочерям родительских знакомых и друзей, даже не поинтересовавшись моим мнением.

Тогда бабушка пошла со своими подозрениями к моей маме, но та все с негодованием отвергла. Папа вообще сразу разъярился и обвинил бабушку в надвигающемся склерозе, а ее соседей по дому обозвал уголовниками.

– Моя дочь никогда так не поступит! Лучше бы следили за своими шаромыжниками по соседству! Пускаете кого ни попадя, всех привечаете!

И все же мама решила уточнить, знаю ли я, где хранятся бабушкины сбережения, на что я, разумеется, ответила утвердительно. Я знала, где лежат деньги, документы и важные лекарства. Ничего из этого я не трогала, поскольку все это меня не интересовало. Но четко перечислила маме, что где лежит. Про заначку, которую украл бабушкин племянник, я узнала только от него, так что тоже промолчала. Мне не хотелось, чтобы у меня вырвали язык.

Бабушка точно знала, что соседи по дому не виноваты – она никого, вопреки папиным обвинениям, не пускала. «Соседи по квартире»? Они не заходили в комнаты. Логично, что подозревать можно было только меня.

Я плакала и отказывалась жить у бабушки, раз уж все считают меня воровкой (я сама сказала это страшное слово, но никто не стал протестовать). Затем опять был небольшой скандал: мама, никому не сказав, на всякий случай перепрятала их с папой заначку, а когда тому – разумеется, срочно – понадобилось взять оттуда некую сумму, никаких денег на привычном месте не оказалось, и – надо же! – я как раз жила не у бабушки, а дома с родителями.

Папа не церемонился. У меня случилась истерика, я собралась уходить из дома куда глаза глядят. Признание, что виновата не я, а давно ушедший бабушкин племянник, однозначно повлекло бы последствия в виде психиатра, как мне думалось, и я все еще помнила, что мне грозило за болтовню.

И даже не столько от племянника бабушки, сколько от родителей. Как бы я повторила угрозу про выдавленные глаза, когда у братика такая беда? Взрослые и так считали, что я пытаюсь привлечь к себе внимание, но этот способ, вообще любое упоминание о проблемах с глазами еще и у меня было бы непростительным. Проклятый бабушкин племянник знал, чем пригрозить.

«Лучше уж бродяжничать, – думала я. – Всем будет легче, освобожу родителей и сама освобожусь». Ну как обычно в детстве воображают себе уход из дома, не задумываясь о последствиях. Я лелеяла свою обиду, собирая в школьный рюкзак вместе с колготками и кофтами еще и учебники (нельзя же не ходить в школу). У меня даже подруг-то близких не было, у кого можно переночевать.

Но тут вернулась мама, и папа примирительно сказал, что на самом деле ничего из того, что наговорил, он никогда про меня не думал.

«Ты ведь ничего не восприняла всерьез, да? А я ничего такого и не говорил», – оправдывался он.

А спустя день бабушка нашла свою заначку – всю пропавшую сумму, – засунутой в зимний сапог в коробке на антресолях, когда эта самая коробка внезапно свалилась ей на голову. Шуточка как раз в духе ее соседа дяди Гриши, только вот он никогда в бабушкину комнату не заходил.

А я лишний раз убедилась, что лучше помалкивать, молчать до тех пор, пока все не разрешится само собой.

Я смотрю старые фотографии, черно-белые, цветные, пожелтевшие, с загнутыми, обтрепанными или вообще оборванными уголками. Согнутые пополам, подклеенные скотчем или пергаментной бумагой. И у меня подводит живот из-за иррационального страха перед прошедшим временем. Нет в живых большинства людей, радостно позирующих на фотокарточках, принаряженных по случаю дня рождения или свадьбы, на фоне ковров, свежекупленной техники – то есть с магнитофонами-автомобилями-телевизорами – и с детьми на руках. Уж этих детей-то тоже многих нет в живых. Юные девушки постарели, подтянутые усатые парни сморщились и обрюзгли. Любимые, родные, они все ушли, растворились во времени и больше никогда не вернутся. И места, где были сделаны снимки, изменились, пропали, сгинули. Дома разрушены, перестроены, квартиры проданы. Хочется уцепиться, удержать что-то постоянно ускользающее, чтобы сохранилось так, как есть сейчас, и больше не изменялось.

Но только не бабушкин племянник. Не сосед, а родственник. Пусть он никогда больше не появляется. Лучше бы, чтобы он и раньше никогда не появлялся, может ограничившись только упоминанием на словах, если невозможно совсем стереть его существование. Но нельзя.

Много чего нельзя.

Глава 3

«Ты же уже взрослая девочка!»