Наблюдатели - Сейменски Дарья

Спустя пятнадцать минут она скрылась из виду песчаного побережья, уводя свой автомобиль вглубь континента – выше, в темные петли горных дорог, под сень молчаливого леса, навстречу той тьме, что ждала ее не только на небе, но, казалось, и в самой сути этого внезапной поездки.

Глава 2. Дружба и любовь

«Местом проведения ежегодных Смотрин становится одна из трех великих держав: Валдариона, Проценториума или Алмаранта. При этом одна и та же страна не может принимать Смотрины более одного раза в три года.»

– Ст 3. Раздел "Порядок проведения". Кодекс Смотрин. 80 год.

Утро началось для Рейнольдса с того, что сама смерть, казалось, поселилась у него в черепе и методично выскребала его содержимое тупыми когтями. Каждый импульс од-энергии, обычно едва заметный, отдавался в висках адской болью; каждый луч света впивался в сетчатку, как отточенная игла. Его тело, изнеженное годами комфорта, восставало теперь против последствий вчерашнего – против яда, который он сам в себя влил. Похмелье было тяжким, о чем свидетельствовало почти наполовину заполненное ведро, стоявшее у кровати, куда он успешно изверг всё, что принял накануне.

Он пошарил рукой по простыням, нащупал очки в черепаховой оправе, надел. Мир встал на свои места, но от этого не стало легче. Персиковые стены, широкая двуспальная кровать с позолоченной металлической спинкой, туалетный столик, уставленный флаконами… За панорамными окнами медленно угасал день; вечернее солнце, сползая к горизонту, отражалось в стеклах столичных небоскребов и прыгало зайчиками по комнате. Осознание, что он не дома, а в особняке Лили Стимс, загружалось в его воспаленное сознание с мучительной медленностью. Наконец, с трудом поднявшись, он нацепил браслеты, закрепил у висков лит-панели с од-накопителями и спустился вниз.

Внизу, за массивным столом, уже собрались его друзья, явно решившие продолжить вчерашнее: кудрявый Арчи Вентворт, разливавший в бокалы мутные коктейли; ухоженная, с холодной красотой Селеста Ройс, едва пританцовывавшая в такт приглушенной музыке; и сама Лили Стимс, колдовавшая на кухне. Рейнольдс слабо улыбнулся.

Лили. Даже в простом домашнем халате она была восхитительна. Нежное лицо, глаза прозрачные, как горные озера, золотистые волосы, спадавшие на плечи… Порой он сам себе не верил, что ему досталась первая красавица курса. Улыбка далась ему дорогой ценой, оттянув на себя последние силы; казалось, даже мышцы лица взбунтовались против этой социальной условности. Но он заставил их. Для них. Для нее.

Друзья его заметили.

– Доброе утро, а может, уже вечер, спящая красавица! – не отрываясь от шейкера, бросил Арчи свою ослепительную, выверенную улыбку. Его бархатный голос резанул слух, как напильник. – Как самочувствие, о Прометей, похитивший огонь с виноградников Бахуса? Продолжим?

Рейнольдс мычанием ответил, плюхнувшись на диван. Спина благодарно приняла опору, дав понять, что это – предел его нынешних возможностей. Ногой он задел пустую бутылку; та со звоном покатилась, увлекая за собой соседние. Убираться здесь, видимо, не спешили: гостиная представляла собой поле после битвы – пустые бутылки, коробки от еды, конфетти, чье-то забытое белье… Всё говорило об удавшейся вечеринке.

– Не дразни его, Арчи, – мягко, почти без интонации, сказала Селеста, не прекращая своих плавных движений. Ее темные волосы были убраны в небрежную, но идеальную прическу; шелковый халат облегал стан, будто вторая кожа. Она выглядела так, словно только что сошла с подиума, а не провела ночь в пьяном угаре. – Он вчера был… чрезмерно откровенен.

«Откровенен». Слово, короткое и острое, воткнулось в мозг Рейнольдса. Оно пульсировало там, напоминая о вчерашнем позоре. Картины всплывали обрывками, но с той пронзительной, унизительной ясностью, которую дарит только похмелье. Только отравой был не алкоголь, а поток его собственных слов.

Вчера праздновали начало Смотрин. А внутри у него была лишь глухая, ледяная тишина. Он смотрел на пузырьки в бокале и думал: «Неужели я этого хотел?».

Он мог остаться. Наследник империи «Аура». Человек в идеально скроенном костюме, чья жизнь расписана на десятилетия вперед. Безопасная клетка из стекла, стали и ожиданий. Но он рванул прочь. Ему захотелось что-то доказать. Доказать Лили с ее ясным, бесстрашным взглядом. Доказать призраку отца, тень которого растянулась на всю его жизнь. Доказать мачехе Маргарет, которая смотрела на него как на неудачную, но единственную копию великого оригинала.

В глубине, в самой темной и тихой части души, он надеялся. Искренне, по-детски надеялся, что не пройдет. Когда две недели назад на экране планшета он увидел свою фамилию не в конце, а в середине списка, мир накренился. Он физически ощутил, как почва уходит из-под ног. Дворецкий в панике бросился за успокоительными. Маргарет, ворвавшись в комнату, не стала его жалеть – она резко хлопнула его по щекам, вернула к реальности.

«Соберись, – сказала она, и в ее глазах горела не материнская тревога, а азарт биржевого игрока, увидевшего неожиданный рост акций. – Ты теперь кандидат. Ты должен сиять».

Он весь тот день просидел в комнате, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего страха. Смотрины казались ему не испытанием, а приговором. Для одной стороны.

В нем жили двое. Один – тот, кто жаждал прочности, предсказуемости, каменной стены распорядка. Кто боялся перемен, как боятся темноты. Другой – тот, кто панически боялся разочаровать. Разочаровать тень отца. Разочаровать Маргарет, чья холодная, расчётливая любовь была единственной, что у него осталось от понятия «семья». Разочаровать Лили, которая смотрела на мир как на поле для подвига, а не на выставочный зал для манекенов. Эти двое вели внутри него тихую, отчаянную войну. И вчера, под аккомпанемент глупых тостов и притворного веселья, эта война вырвалась наружу.

Сначала он, с натянутой улыбкой, выпалил, что Смотрины – архаичный цирк, а его будущее здесь, среди небоскребов. И тут же увидел в глазах друзей ту самую, мгновенную диагностику: «мальчик на побегушках у собственного наследства». Паника, острая и тошная, накрыла с головой. И он начал кричать обратное. О долге, о шансе выковать свое имя, сбросить родовое ярмо. Говорил громко, хрипло, чувствуя, как по щекам разливается позорный, предательский жар. Они должны видеть уверенность. Сомнение – это запах неудачника. Запах, который не выветривается.

– Кофе. С коньяком, – выдавил он, обращаясь в пространство между Арчи и Селестой.

– У Лили твой эликсир уже готов. Сейчас принесет, – кивнул Арчи, наливая в бокал что-то зеленовато-мутное. – К слову о вчерашней искренности… Ты там такое городил про «долг памяти» и «испытание Смотринами». Ты ведь не всерьез, Рей?

Вопрос повис в воздухе, невинный, как пух. Но внутри у Рейнольдса что-то болезненно сжалось.

– А что? – попытался он вложить в голос ту небрежную браваду, которой так виртуозно владел Арчи. Получилось сипло и фальшиво. – Дедлайн подходит. Послы перехода сегодня приезжают. Надо как-то определяться.

Селеста замерла. Ее раскосые глаза уставились на него с неподдельным, как показалось, интересом.

– То есть вчерашняя тирада о том, что лучше утопиться, чем участвовать в Смотринах, теперь означает «надо определиться»? Это новое слово для трусости? Рейнольдс, милый, ты смотришь на это как на экзамен. Ты хоть понимаешь, что это такое?

Он не понимал. Его отец, Алан Никсон, изучал одическую энергию всю жизнь, до самой смерти. Водил дружбу с архонтами, был желанным гостем в Атриуме Конкордии, хоть и не был арлюминером. А Рей… Он знал лишь, что Смотрины – не экзамен, а ритуал. Шанс для горстки сильных сенсетивов стать архонтами – хранителями знания и порядка. Для него это никогда не было единственным путем. Скорее – стечением обстоятельств: бывший беспризорник, приемный сын гения, чей уровень силы поднялся на полторы тысячи единиц. Поэтому его и включили в списки. Поэтому его приемная мать наконец-то обратила на него внимание, а потом помогла ему пройти этот отбор. Поэтому…