Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий

Видно было, что эта грошовая вещица с её историей дорога ему едва ли не больше золочёного доспеха. Маркиз прибавил, что после выкупа сам разыскивал по перекупщикам ту швею, чтоб узнать историю до самого конца, но опоздал: старуха к тому времени уже померла, и концы оборвались.

Так мы и ходили по дому, переговариваясь вполголоса, я расспрашивал, он с охотой рассказывал, и время бежало незаметно. Простились тепло, уже как знакомцы, и маркиз взял с меня слово заглядывать, если ещё буду в его краях.

На следующий день мы собрались в обратный путь. У возка нас провожал Гущин: он крепко пожал мне руку и долго ещё тряс мою ладонь, повторяя, что я его, считай, спас и чтоб, если что понадобится, только свистнул.

Теплее всего вышло прощание с Азалией. Я позвал её к нам в Грозов, в гости, в Лавку. Она, всё ещё не остывшая от того, что Лавка эта принадлежала самому Апостофину, обещала приехать непременно.

Крепко, почти по-мужски, пожала всем нам руки, отдельно Сёме, который всю дорогу выуживал её из тёмных лазов, и сказала, что, как только разделается с описанием Радомировой машины для научной статьи, так сразу и нагрянет.

Я ей верил: не из вежливости обещала, а всерьёз. Мы погрузились в возок и тронулись. Обратная дорога была уже попроще, потому что все начало схватываться льдом и колеса больше не вязли в жиже.

Через несколько дней после возвращения, шел обычный день, и торговля шла своим чередом. Я стоял за прилавком, Ася наверху отдыхала, Лиза из своей рамы лениво поглядывала на зал. Звякнул колокольчик, и вошёл граф Дмитрий Андреевич Ростовцев.

Я нахмурился. И не только потому, что прошлая наша встреча кончилась скверно, но и потому, что выглядел он странно для себя самого. Держался прямо, но властная лёгкость в нём надломилась: челюсть сжата, желваки ходят, слова выталкивал натугой.

— Воронов. Мне нужна ваша помощь. Дело в моей жене, — заявил он.

Я ждал.

— Анна занемогла. Кожа пошла зеленью, вся, ровным дурным цветом, и не сходит который день. Ни мазью, ни мытьём, ничем, — продолжил он.

— Зелень от чего? — решил уточнить я.

— От кольца. Купила по случаю у перекупщика, польстилась на красоту и дешевизну. А кольцо оказалось краденое и позеленение это было вшито в него создателем как мера пресечения. Я бы обратился к кому-то другому, но шанс, что вы разболтаете, после всего, что я знаю про вас и про Морозова, минимальный.

Я слушал и отмечал про себя, что вся эта зелень скорее всего была пустяком. Один срам да испуг. Но для Анны, я понимал, срам был хуже всякой хвори.

— Кольцо у вас? — спросил я.

— Нет, осталось в поместье. Снимите с неё эту напасть. И с кольцом разберитесь. Я заплачу сколько нужно.

Просьбой это назвать было трудно. И ни словом, ни взглядом не помянул того, что было между нами в галерее. А я игнорировать это не собирался.

Я выслушал его до конца, не перебивая, и спокойно отказал.

— Не возьмусь, Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Вспомните, чем кончился наш с вами разговор в галерее. Я тогда предложил вам определиться: просите вы помощи или унижаете. Одно из двух, потому что вместе они не ходят. Вы выбрали унижать. Что ж, ваше право было, дело хозяйское. Так теперь и ступайте за помощью к кому-нибудь другому.

Говорил я ровно, не повышая голоса, без злорадства и без нажима. Я не сводил счёты, а просто называл вещи своими именами. И удовольствия я от этого не получал, вопреки тому, что мог бы.

Добивать человека, пришедшего с протянутой рукой, пусть и спесивого, мне было не по нутру. Я просто не мог взяться: взявшись, я перечеркнул бы собственные слова, а слова я свои привык держать.

Он потемнел лицом. Он не привык, чтобы ему отказывали, тем более вот так, в лицо. Открыл было рот для возражения, набрал воздуху, но возразить ему было нечего.

Минуту он боролся с собой, с привычкой настоять, продавить, приказать. Потом челюсть его сжалась ещё крепче, он молча натянул шляпу и вышел, кипя, но проглотив этот кипяток.

Когда дверь за ним закрылась, из-за полки донесся голос Аси.

— Ишь, барин. Пришёл, как к лакею. Снимите ему, разберитесь ему. А «пожалуйста» где?

[И поделом ему. Гонору-то, гонору на троих. А прижало, так сразу к нам, к лакеям.]

Я пожал плечами и вернулся к делам. Дело графа меня больше не касалось.

Но прошло несколько дней, колокольчик звякнул снова, и снова это был граф. Но теперь он словно стал другим человеком.

Усталый, помятый, под глазами тени, будто не спал ночами. Он остановился у прилавка, потоптался, не сразу находя слова, и это давалось ему явно тяжелее, чем прошлый тон свысока. Прямой человек, привыкший приказывать, как будто сломался всего за трое суток.

— Петр… — он помолчал. — Простите меня.

Глава 3

Я поднял бровь, но не ответил, позволяя графу продолжить.

— Анна всё ходит зелёная и пилит меня без передышки. И ей теперь мало снять напасть, она требует, чтобы я вдобавок купил ей такое же кольцо, точь-в-точь, только настоящее, не порченое. Из-за этого мы крупно разругались…

Он замолчал.

— Если вам есть что ещё сказать — то говорите, — я не собирался его жалеть. — У меня есть свои дела.

— Когда я вечером сидел в кабинете, отходил от этой свары, то вдруг осознал: я ведь сам до этого довел. Исключительно сам. Лену, с которой в молодости мы не могли оторваться друг от друга, я свел в могилу. Давлю на сына с женитьбой, сведя этим наше общение к чисто-деловому, при том что я так ни разу и не поговорил нормально с ним о том, что ему изменила невеста накануне смерти его матери. Наверное, после такого мало кому захочется снова искать себе невесту.

А, вот почему Николай был таким убежденным холостяком. Не удивительно.

— С Варей у нас черти что творится. Если бы не обещание Лене перед ее смертью, я бы давно обоих насильно заставил жениться и замуж выйти, и до сих пор я думал, что это огромная проблема, но теперь начинаю думать, что, возможно, это возможность для меня. Я помню, какими глазами Варя смотрела на меня в той галерее, когда с вами уходила. Она, кажется, уже давно не считает меня своим отцом. Ну… в смысле считает отцом, а не папой. Я в принципе никогда не был близок с детьми, ими занималась Лена, но настолько… я ведь не законченная сволочь. Жертвую деньги на благотворительность, даю рабочие места, прислушиваюсь к рабочим своей компании. Просто не умею иначе, слишком привык. Так я думал всегда и этим оправдывался. Но этим отвратил от себя детей, а жена, как я вдруг понял, любит не меня, а мои деньги. И вдруг я подумал: а что если я все-таки та самая сволочь и все мои оправдания — это лишь слова? — закончил он свою речь.

Я смотрел на него и видел, что извинение настоящее, не для виду и не чтобы добиться своего. Человеку и впрямь было стыдно.

[Это было… неожиданно.]

И правда.

— Знаете, я скажу две вещи. Во-первых, вы — сволочь, по многим критериям. Но, и это во-вторых, раз у вас в принципе появились такие мысли или сомнения, то точно не законченная, — ответил я.

Граф невесело усмехнулся.

— Послушайте, может, прозвучит цинично после всего, что я наговорил, но, пожалуйста, помогите мне на этот раз с Анной. Не могу уже смотреть на ее зеленое лицо. Оно будто напоминание для меня о том, что я выбрал себе жадную и капризную девчонку в пару. О помощи с Морозовым уже ничего не говорю. Вы в своем праве отказаться, к тому же, с учетом всех его проблем, вряд ли он вспомнит про меня в ближайшее время, — быстро проговорил он, словно уже отчаявшись.

Я задумался. Вдобавок к явно искреннему извинению граф был отцом Вари и Николая, которые мне были не безразличны, а рвать с ним вконец, под корень, мне было ни к чему: ни ради них, ни вообще.