Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий

Да и сейчас он стоял передо мной скорее жалкий, чем противный, а держать зло на жалкого было бы мелко и недостойно. Да и, по правде, копить вражду там, где можно её распустить, мне самому не хотелось.

— Хорошо, Дмитрий Андреевич, — сказал я коротко. — Помогу. Берусь помочь вам авансом, с расчетом на то, что нынешние ваши слова — это не пустое и вы и правда сделаете выводы и изменитесь.

Граф поднял на меня взгляд не сразу поверив, что вышло так легко. Поблагодарил.

Видно было, что шёл он сюда, готовясь к худшему: к новому отказу, к упрекам и торгу. А вышло коротко и просто, и эта простота ему была явно некомфортна. Возможно, он поставил себя на мое место и прикинул, стал бы он сам вот так просто прощать человека, столько ему наговорившего, и пришел к неутешительным выводам.

В особняк Ростовцевых мы добрались на бричке самого графа. Прошли в гостиную.

В кресле у окна сидела Анна, прямая, с кожей дурного болотно-зелёного цвета, ровного, как покраска. Едва я вошёл, она протянула мне кольцо.

— Посмотрите, в чём там дело, — сказала она без «здравствуйте» и тут же прибавила, не сдержавшись: — Только поскорее, ради бога. Я уже который день хожу зелёная, как утопленница, ни в гости, ни на люди. Дальше некуда.

Граф стоял поодаль, у холодного камина, и молчал, не вмешиваясь.

Я сел, повернул кольцо к свету, ощупал ободок, оправу, оборотную сторону. Работа была действительно мастерская. Стоило кольцо явно несколько десятков тысяч, а то и под сотню.

[Вот тут, милый, под камнем. Наговор простенький.]

Я уже и сам увидел. Дело было нехитрое. Достал из набора иглу-расшивку и тонкий щуп, поддел узел и распустил наговор прямо на кольце, аккуратно, чтоб не задеть лишнего. После чего осталось лишь снова надеть его Анне на палец, завязать узелочек еще раз, и зелень с ее кожи начала сходить на глазах.

Анна выхватила из сумочки зеркальце, придирчиво оглядела себя со всех сторон, повертела руками так и эдак и удовлетворённо выдохнула. Раздражение сошло с неё вместе с зеленью; на меня она глянула уже благосклоннее, но поблагодарить не подумала.

Кольцо я с нее снял и ей обратно не отдал. Поднялся и протянул кольцо графу со словами:

— Держите, Дмитрий Андреевич. Оно краденое, я с ним дела иметь не стану. А вы уж сами разбирайтесь, кому оно по правде принадлежит и как вернуть.

Граф молча взял кольцо и зажал в кулаке. По лицу его прошла тень: вещь была памятью о чужой беде и о собственной невнимательности, и держать её было ему неприятно.

Вернув себе человеческий вид, Анна тут же завела новое, будто только того и ждала.

— Ну вот и хорошо. — Она повернулась к графу, пряча зеркальце. — Купишь мне другое. Настоящее, такое же красивое.

Граф ответил коротко и твёрдо:

— Не куплю.

Анна вспыхнула, подалась вперёд, начала напирать, не веря, что ей отказывают.

— В смысле⁈ Ты, что, не хочешь, чтобы я была красивой⁈ Я уже всем подругам похвасталась! Купи!

— Нет, — отрезал он.

— Издеваешься? Испытываешь меня? Что ты хочешь за него? Что мне сделать? На колени встать? Купи мне кольцо!

В этот самый миг в гостиную вбежал их сын, румяный, в измятой рубашонке, с деревянной лошадкой в руке. Услышав материн голос на знакомой требовательной ноте, он тут же подхватил за ней, тыча пальцем то в часы на стене, то в кольцо в отцовском кулаке, и затянул на одной ноте, капризно и упрямо:

— Купи, купи, купи!

Граф посмотрел на сына, потом на жену, и сказал негромко, ни к кому в особенности, скорее самому себе, и в голосе его была горечь:

— Один в один с матерью.

— Нечего на меня сваливать, — огрызнулась Анна и дёрнула мальчишку за руку, унимая, отчего тот заканючил еще пуще.

Ссора их продолжила разгораться. Я стоял в сторонке, потому что с одной стороны было немного неловко просто уйти, а с другой мне очень хотелось увидеть, сможет ли граф отстоять свою точку зрения.

И вот, после очередного «Не куплю», Анна решила использовать тяжелую артиллерию.

— Праведника он строит. — Она усмехнулась графу в лицо, кивая на меня, будто я был свидетелем её правоты. — Благодетеля-филантропа! Ты-то? Святой выискался! Забыл, как со своими инвесторами в своё время обошёлся? Как делишки свои обделывал? Тебе ли теперь нос воротить да честность изображать после того как человека до инвалидности довел!

Граф дёрнулся осадить её, шагнул, но опоздал: слово вылетело. В гостиной разом стало тихо, сказанного было не вернуть.

В дверях гостиной стояла Варя. Она вошла на шум.

Переспрашивать «правда ли это» Варя не стала: по лицу отца было видно, что правда.

— Объясни, — только и сказала она, негромко.

И граф под этим её взглядом не стал отпираться, не посмел. Глядя в пол, тяжело, через силу, он рассказал про то, как из-за его финансовых махинаций в один момент глава рода Огаревых, перенервничав, схлопотал инсульт.

Деньги граф после того, когда дела поправились, вернул, и сейчас Огаревы не бедствовали. Но человек так и не встал на ноги, и скорее всего не встанет уже никогда.

Варя слушала, бледнея всё больше, руки у неё сжались в кулаки. Я стоял в стороне и не вмешивался, было не время.

Когда граф закончил, Варя просто развернулась и пошагала к выходу из дома. Прежде чем выйти из гостиной, остановилась, повернулась к графу и зло проговорила:

— Если хочешь со мной еще хоть словом обменяться, ты сделаешь все, чтобы тому человеку помочь и искупить свою вину.

После чего, не дождавшись ответа, двинулась дальше. Вот теперь я шагнул следом. За спиной остался растерянный, разом постаревший граф, окаменевшая Анна и канючащий, ничего не понявший мальчик. Хлопнула дверь.

Варю я догнал уже на улице, у крыльца. Она стояла на холодном ветру в одном домашнем платье, обхватив себя руками за плечи, и её колотило крупной дрожью, не то от стужи, не то от всего разом, что обрушилось на неё за эти полчаса.

Я снял с себя и накинул ей на плечи теплое пальто.

— Если хочешь, мы можем поехать к Ларе. Вы, вроде, неплохо подружились в галерее. Думаю, она не будет против дать тебе комнату на пару дней, пока не решишь, что дальше.

Она подняла на меня красные, готовые вот-вот излиться слезами глаза, и просто кивнула. Приобняв ее за плечи, я повел ее к воротам.

Зимний день начала декабря выдался серый и вялый, торговля была под стать ему. За окном по набережной мело, мутный свет едва пробивался сквозь стекло, и редкий прохожий проходил мимо, не заглядывая.

Колокольчик звякнул, и вошёл старик. Лет восьмидесяти, в добротном тёмном пальто, седой, чисто выбритый. Держался прямо, ступал твёрдо. Он притопнул на пороге, сбивая снег, снял шапку, огляделся без любопытства, по-деловому, и подошёл к прилавку. Назвался Борисом Саввичем.

Я отложил пинцет и предложил ему стул.

— С чем пожаловали? — спросил я.

Он сел, положил шапку на колени, помолчал, собираясь с мыслями.

[Опрятный какой. И не суетится. Из хорошей породы старик, милый. Прямо как ты.]

— Дело у меня странное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Боюсь, решите, что выжил старик из ума. — Он разгладил шапку на коленях. — Последние недели накатывает на меня ни с того ни с сего. То в жар бросит, как в горячке, то в холод, до костей, а то будто током продёрнет всего, насквозь. И без всякой причины. Сижу, читаю или иду по улице, и вдруг начинается.

— Часто?

— Раз в несколько дней. Накатит, помучает с четверть часа, а то и дольше, и так же само отпустит. А в промежутках я здоров, как видите. — Он развёл руками. — Ну, насколько можно быть здоровым в восемьдесят один год. Сегодня вот отпустило, я и собрался, пока в силах.

— С чем-нибудь это связано? С едой, с погодой, с временем дня?

— В том и беда, что ни с чем. — Он качнул головой. — Я уж и так и сяк прикидывал, записывать пробовал. Ни порядка, ни причины. В любой час, на сытый желудок, на голодный, всё едино. Разве что ночью не случается, всегда днем.