Расплата. Я выбираю сильного дракона (СИ) - Огнева Слава

— Это правда дракон? — спрашивает он снова. — А где ты нашла его?! А он умеет летать? А он укусит?

— Он раненый, — объясняю я. — Он сейчас не укусит. Но мешать мне не надо.

Сын, конечно, всё равно продолжает вертеться под ногами, пока я пытаюсь протолкнуть волокуши через узкий дверной проём. Рывок. Ещё рывок. Из горла вырывается сдавленный стон, плечи ноют, спина каменеет. Я упираюсь ногами в пол и тяну изо всех сил.

Наконец, с глухим стуком, дракон оказывается внутри.

Я отпускаю верёвку и выпрямляюсь, переводя дыхание. Перед глазами пляшут тёмные пятна. Руки дрожат, пальцы не гнутся. Сын тут же бросается к дракону, но я перехватываю его за плечо.

— Не подходи, — говорю я. — Сядь.

— Но мама...

— Сядь, — повторяю я жёстче.

Он недовольно пыхтит, но отступает к лавке. Я вижу, как он взгромождается на неё, поджимает ноги и замирает, буравя дракона взглядом.

И тут Эйдан просыпается.

Я замечаю, как вздрагивает его тело, как шевелится голова. Он приподнимает её, обводит мутным взглядом комнату, дверной проём. Глаза с вертикальными зрачками останавливаются на мне. В них — боль, страх, непонимание.

А потом он вдруг выгибается всем телом, и его человеческий крик разрывает тишину.

Это происходит быстро, но страшно. Чешуя осыпается, кожа натягивается, кости с хрустом перестраиваются. Крылья исчезают, хвост втягивается, и через несколько мгновений на полу лежит уже не дракон, а человек. Израненный, с вывернутой под неестественным углом ногой.

Он кричит.

Долго, пронзительно, на одной ноте. Потом затихает, тяжело дыша, и смотрит на меня уже человеческими глазами.

Я не двигаюсь.

Всё это время я знала, что рано или поздно он обратится. Что рана на лапе превратится в перелом ноги, что чешуя сойдёт, обнажив бледную кожу. И теперь, глядя на него — жалкого, дрожащего, с неестественно вывернутой конечностью, — я не чувствую ничего. Только усталость.

— Воды, — хрипит он. — Пожалуйста.

Я иду к столу, наливаю из кувшина в глиняную чашку и возвращаюсь. Протягиваю ему. Он принимает её обеими руками, расплёскивая, и пьёт, жадными глотками, захлёбываясь.

Я жду.

Когда чашка пустеет, он откидывается на спину и закрывает глаза.

— Спасибо, — выдыхает он.

Я молча забираю чашку и ставлю на стол. Тим сидит на лавке, не дыша, и смотрит на нас огромными глазами. Я чувствую его взгляд, но не оборачиваюсь.

А потом Эйдан открывает глаза.

И замирает.

Его взгляд упирается в моё лицо. Он смотрит на меня так, словно впервые видит. То есть нет. Не впервые. Словно он вспоминает. Словно из глубин памяти выплывает что-то давно забытое, и это что-то причиняет ему больше боли, чем сломанная нога.

— Магда? — спрашивает он.

Голос хриплый, неуверенный. Имя звучит, как вопрос, как мольба. Он, кажется, сам не верит в то, что говорит.

Я смотрю на него сверху вниз.

— Нет, я не Магда, — отвечаю я ровно. — Я Алёна.

Он вздрагивает. Его глаза расширяются, но он не отводит взгляд. Я вижу, как в них проступает узнавание. И — что-то ещё. Вина? Боль? Страх?

Я сбрасываю капюшон. Волосы рассыпаются по плечам, и на его лице появляется выражение, которое я не могу описать.

В доме становится очень тихо. Только огонь в печи тихо потрескивает. Сын спрыгивает с лавки и подбегает ко мне, обхватывая за талию. Я кладу ладонь на его голову, чувствуя тёплые, слегка влажные волосы.

— Мама, мама, кто это?! — спрашивает он громким шёпотом, и его пальцы крепко сжимают мою рубашку.

Я не сразу нахожу слова.

— Очень давний знакомый, сынок, — произношу я.

Эйдан вздрагивает, как от пощёчины. Его лицо перекашивается, и в этом движении я вижу столько боли, что на мгновение мне становится почти жаль его.

— Знакомый? — переспрашивает он. Голос срывается. — И всё?

Я встречаю его взгляд.

— Да, — отвечаю я. — И не более.

Каждое слово — как хлопок двери. Я вижу, как он отводит глаза, как судорожно дышит. Но мне всё равно. Я слишком много лет прожила с этим грузом, чтобы позволить ему сейчас занять хотя бы крошечное место в моём сердце.

— Мама, а почему он почти голый? — вдруг спрашивает Тим.

Я не сдерживаю вздоха.

— Потому что он недавно был драконом, сынок. Драконам одежда не очень нужна, ты же знаешь. Им и так не холодно.

— А теперь он человек?

— Теперь да.

Тим на мгновение задумывается, потом смотрит на Эйдана с нескрываемым любопытством.

— А у него нога сломана? — уточняет он.

— Да.

— Ты его вылечишь?

Я глажу сына по голове.

— Посмотрим.

Эйдан лежит на полу и не шевелится. Только грудь часто поднимается и опускается. Я вижу, как по его лицу проступает испарина, как он закусывает губу, чтобы не застонать.

Наконец он снова смотрит на меня.

— Ты спасла мне жизнь, — говорит он.

— Я просто проходила мимо и остановилась, — отвечаю я.

— Зачем?

— Не знаю.

И это правда.

Я отрываю от себя сына, мягко подталкиваю его к спальне.

— Иди ложись, Тима. Уже поздно.

— Но мама...

— Я приду через минуту.

Он нехотя поднимается с лавки и, оглядываясь на Эйдана, уходит. Я слышу, как скрипит дверь, как он забирается на кровать.

Мы остаёмся вдвоём.

Эйдан лежит у порога, всё такой же жалкий, и я вижу, как он борется с собой. То ли хочет что-то сказать, то ли боится.

— Моя нога, — произносит он наконец. — Ты сможешь её вправить?

Я смотрю на него. На сломанную ногу. На бледное лицо. На то, как он сжимает кулаки, чтобы не кричать.

— Я не лекарь, — говорю я. — Но попробую.

Он кивает.

— Спасибо, — повторяет он.

— Не благодари.

Я подхожу к очагу, беру чистую тряпку и смачиваю её в тёплой воде. Опускаюсь рядом с ним на колени и осторожно касаюсь ноги.

Эйдан дёргается. Из горла вырывается сдавленный стон, но он сдерживается, чтобы не разбудить Тима.

— Терпи, — говорю я.

Он кивает, не в силах говорить, а я начинаю осматривать перелом.

А в голове крутится только одна мысль: «Зачем я это делаю? Зачем я спасла его? Почему не оставила в лесу?»

Ответа нет и, наверное, уже не будет.

Глава 5

Глава 5

Тот день, когда Эйдан впервые заговорил о метке, я запомнила смутно, словно рассматривала его сквозь толстое мутное стекло или наблюдала со стороны, из другого тела, из другого времени. Всё происходило будто в тумане, звуки долетали искажёнными, лица казались размытыми, и только одно ощущение осталось во мне ярким, как вспышка молнии — ощущение, что я наконец-то поняла, зачем проснулась не в своём мире.

В тот миг, стоя посреди огромной гостиной с меткой, полыхающей на плече, я вдруг поверила в то, что все эти странности, все эти совпадения и страхи не были случайностью. Я поверила, что есть судьба, которая ведёт меня сквозь чужие жизни и чужие тела, чтобы я оказалась именно здесь, именно сейчас, рядом с тем, кто назвал меня своей истинной.

— Ты моя истинная пара, избранница моего дракона, — сказал он тогда, и его голос прозвучал так, словно он сам до конца не верил в то, что говорит, словно он повиновался не себе, а чему-то большему, древнему, что дремало в нём долгие годы.

Я услышала то, что хотела услышать, а не то, что он говорил на самом деле. Эйдан ведь не скрывал, что не выбирал меня, что его человеческая воля тут ни при чём, что он всего лишь подчинился зову внутреннего я — дракона, который признал во мне свою пару. Но я не слушала этих оговорок, я не цеплялась за холодность его объяснений, потому что внутри меня уже расцвёл тёплый, живой цветок надежды, и он заглушал всё остальное.

Я позволила себе поверить, что это навеки.

А он... он дышал мною.

Это не было преувеличением или красивой фигурой речи — он действительно дышал мной, как дышат воздухом, как дышат жизнью. После того вечера Эйдан не мог провести без меня и часа, он находил причины задержаться в моей комнате, он читал мне вслух старые книги, он смотрел на меня так, словно боялся, что я исчезну, стоит ему отвести взгляд. В его присутствии я больше не чувствовала себя чужой в этом огромном каменном замке, я больше не вздрагивала от каждого скрипа и не прислушивалась к шёпотам слуг за дверьми.