Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Раньше я не понимала, каким плотным и насыщенным может быть сон, даже если тебе ничего не снится. До этого страшного утра мне казалось, что вот закроешь глаза — и провалишься в небытие. Теперь, попав в небытие на самом деле, я поняла: когда ты спишь, ты все-таки жива.

У снов есть глубина, плотность, цель. В том жутком месте, куда я провалилась, ничего этого не было. Я даже затосковала по прежним ночным кошмарам, в которых бродила по длинным черным коридорам, отбрасывая от лица извивающиеся лозы.

Теперь же, проснувшись, или что там могло сойти за бодрствование, я силилась вспомнить простейшие вещи — кто я, как меня зовут — и ничего не могла наскрести в памяти. Мое сознание распалось на куски, словно вчерашние чудовища изрезали его на лоскуты. Одно было хорошо в этом небытии: я забыла все события последних месяцев за парой исключений; благословенное облегчение.

Сердце в кои-то веки ощущалось обычно, и я стала думать, какие заказы нам с Па предстоит обработать утром. Я надеялась, что охотничий сезон еще не настал и нам не придется разделывать оленей и перепелок: при взгляде на их темные дикие глаза мне становилось немного грустно.

Разумеется, облегчение длилось всего минуту; потом судорожная боль в груди напомнила, что Сильвестр наслал на меня чары, обрекая полюбить его; что я оставила Па и всю свою жизнь, чтобы потащиться за волшебником и прислуживать ему в заколдованном Доме; что сердце мое, наверное, вот-вот вырежут и законсервируют в банке, оставив от меня подобие бездушного существа, которое растечется зеленой слизью и умрет в вонючей луже.

Я могла бы сейчас быть дома, в безопасности, лежать в своей узкой кровати на колесиках, а не валяться в темном углу, как мешок старых луковиц.

И где это я? Волшебные делатели — Кларисса или ее сестры — явно настигли меня, так что я или в чьем-нибудь подвале, или даже в королевском дворце. Наверное, во дворце. Я поднялась, чтобы осмотреться.

Поначалу темнота казалась непроницаемой, но меня, судя по ощущению, держали в цепях. Руки и ноги скованы. Я чуть не рассмеялась. Меня — в цепях! Как будто я опасная преступница, которую надлежит заковать. Меня было бы достаточно запереть здесь. Да я была в таком состоянии, что и дверь закрывать не надо: я бы все равно никуда не ушла.

Корнелия нигде не было видно, и я надеялась, что он в безопасности. Непременно в безопасности, твердила я себе. Котов трудно поймать, это всем известно; они текучие, как чернила. Однако размышлять о судьбе Корнелия казалось непозволительной роскошью: мне следовало подумать о собственных перспективах.

Кто-то раздел меня до белья (на этот счет я решила устыдиться потом, когда момент будет менее напряженный); мой ножик, сердце, драгоценные записи — с картой! (тут я чуть не заплакала) — исчезли.

«Уточная Ведьма, Уточная Ведьма», — несколько раз повторила я, желая удостовериться, что хоть имя помню. Печатка с вороном все еще была при мне; кажется, мои тюремщики не знали, для чего она нужна.

Я мысленно прошлась по всему телу, пытаясь определить, все ли цело. Во рту противно пересохло, все ныло и болело, но серьезных ран как будто не было. Боль в сердце вернулась, но несильная — значит, заклинание Сильвестра, призванное облегчить ее, еще действовало.

Это меня удивило. Разве он не знает, что я сбежала? Стоит ему обнаружить это, как он выдернет из-под меня свое заклинание, обрекая на мучительную дыбу разлуки.

Я подергала сначала один наручник, потом другой — глупо же попытаться вырваться. Конечно, оковы остались на месте. Мне оставалось только ждать и надеяться, что тюремщики рано или поздно выведут меня в отхожее место, потому что мочевой пузырь уже настоятельно давил на живот, сообщая, что готов освободиться, если позволят.

Я сидела в темноте и жалела себя. И еще очень хотелось домой.

Эх, Па. Как мне его не хватало — в большом испачканном фартуке, в деревянных башмаках, с улыбкой от уха до уха. Как он не уставал говорить мне, какая я красавица и как жизнь благословила его дочерью, которая помогает ему в лавке, да и дома с ней веселее.

Как я могла так беспечно покинуть его, оставив на столе записку с отвратительными каракулями, не подумав, как Па одиноко дома, как он по вечерам сам заваривает себе чай, как в одиночестве пьет его в темнеющей комнате, у гаснущего огня? Успел ли Бэзил передать Па мое письмо?

Я знала ответ. Мне хотелось избавиться от боли, причиняемой заклятием, и я не думала о том, чтобы поступать правильно ради Па. Проклятый волшебник со своими проклятыми чарами, пусть он и наслал их не нарочно.

Через решетку под потолком начали по чайной ложке просачиваться рассветные лучи, и я наконец смогла рассмотреть, что вокруг меня каменные стены. Я решила, что нахожусь в каземате.

Тюрьма представлялась мне местом промозглым и шумным, но здесь даже не пахло сыростью. Воздух был сухим и затхлым, стоячим. Пол аккуратно посыпан опилками, на вид свежими.

В противоположном углу что-то, к моему ужасу, завозилось. Крыса? Меня передернуло. В лавке я, конечно, повидала изрядно крыс, но терпеть не могла этих тварей. При мысли о том, как розовые лапки карабкаются по мне, а я в цепях, еще больше захотелось опорожнить пузырь.

Однако, всмотревшись в темноту, я различила еще одну фигуру — в отличие от меня, не в оковах; фигура сидела, подтянув колени к груди, потому-то я поначалу ее и не разглядела.

Наверное, это она шаркала ногами в опилках. Я рассмотрела, как они поджимаются, пальцы побелели от холода. Сокамерник или сокамерница. Интересно, как этому человеку удалось так долго просидеть неподвижно. Наверное, он или она привыкли быть тихим и незаметными.

— Ты кто? — спросила я вслух, испугавшись собственного голоса.

Шарканье прекратилось. Человек снова поджал ноги. Интересно, почему второго заключенного не заковали.

За время сна, если только пережитое можно назвать сном, мои органы чувств омертвели, но теперь немного пробудились, и я ощутила сладковатую телесную вонь, исходящую от сокамерника. Этот запах смешивался с запахом моего собственного пота, вызванного тревогой, и прелым запахом опилок. Все вместе образовывало смесь, которую, если бы мне надо было налить ее в бутылку и снабдить этикеткой, я называла бы «Страх».

— Не бойся, — беспомощно сказала я, понятия не имея, боится мой сокамерник или нет, — лица я не видела. Сама-то я была напугана и, наверное, пыталась успокоить себя.

Мой сокамерник подъехал на пятой точке поближе — ровно настолько, чтобы его осветил луч из оконца.

Передо мной, насколько я смогла рассмотреть, сидела девочка. Я плохо угадываю возраст детей — кажется, я об этом уже говорила, — но я предположила бы, что ей лет семь-восемь, судя по настороженному взгляду и проблескам ума. Хотя эта истощенная девочка сошла бы и за пятилетнюю. Большие глаза на личике сердечком, с темными лепестками под ними; из-под грязного платья, которое явно было ей велико, торчали тощие лодыжки.

Девочка смотрела на меня без особого интереса; она явно покорилась судьбе настолько, что даже не казалась напуганной. В ее жизни, полной опасностей, я была всего лишь очередной потенциальной угрозой, и, судя по безучастному взгляду, далеко не самой серьезной.

— Как ты здесь оказалась? — спросила я.

У меня в голове не укладывалось, чтобы маленькая бродяжка могла совершить преступление. Самое ужасное, на что она была способна, — стащить съестное на рынке или залезть в чей-нибудь карман. Уж точно ничего такого, что предусматривает заточение в дворцовом каземате.

Девочка, не отвечая, стиснула губы, но грязные пальцы немного поджались. На края обломанных ногтей упал свет, пусть и скудный.

— Меня зовут Фосс, — сказала я. — А тебя?

— Милли. — Девочка говорила так тихо, что я едва расслышала.

— И что ты здесь делаешь, Милли?

— Они велели мне ждать.

Девочка мрачно выделила это «они».

— Кто «они»?

Милли не ответила.

— Твои родители знают, где ты? — не отставала я.