Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— У меня нет родителей.

Ясно, беспризорница. Затравленное личико, оборванная одежда; а еще — взрослая манера отмахиваться от страха и подчиняться судьбе.

Мне в голову пришла ужасная мысль. Вспомнился портрет, висевший у волшебника, лицо мальчика, в котором тоже чувствовалось какое-то старческое смирение.

— Милли, давно ты здесь?

Девочка снова пожала плечами:

— Не знаю. Иногда мне приносят поесть.

Я пыталась убедить себя, что поторопилась с выводами, что ребенок может оказаться здесь по самым разным причинам, но после того разговора с волшебником меня не оставляло ужасное чувство. С какой легкостью король мог купить еще одного бродяжку, пообещав ему еду и постель! Так он, наверное, купил и того мальчика с портрета Сильвестра.

Не знаю, какая темная сила превращала этих тощих детей с пустыми глазами в роскошных волшебных делателей, но мне казалось, что никто из них не пережил этого превращения. Тихой, уставшей от жизни Милли суждено умереть, умереть до конца, чтобы из ее пепла родилась очередная великолепная волшебница.

Может быть, новая волшебница, подобно Сильвестру, и проявит некоторый интерес к ребенку, благодаря которому она существует на свете, но одних только сентиментальных воспоминаний недостаточно, чтобы заплатить за настоящую, полную жизнь, пусть и прожитую в нищете, короткую и одинокую.

— Тебя не обижают? — не унималась я.

Никто не станет плохо обращаться с ребенком, из которого волшебники затеяли сделать себе подобного.

— Мне приносят поесть, — повторила девочка.

Она, кажется, так сосредоточилась на еде, что ничего больше не замечала, но это вполне естественно для ребенка, который бóльшую часть своих нежных лет кормился на улице.

Оказаться под защитой стен и крыши, регулярно получать еду и воду после всего пережитого — и эта девочка готова были примириться со всеми странностями и незнакомцами.

— Долго я здесь? — спросила я.

— Нет. Не знаю. Я спала. Проснулась, а ты уже тут.

Свет, который просачивался сквозь оконную решетку, стал холодным, дневным. Наверное, я провела здесь всю ночь. Значит, я пролежала без сознания несколько часов.

Я снова подумала про Корнелия, надеясь, что он в безопасности и нашел себе укрытие. Он же, в конце концов, кот, а в этом городе полно еды и мест, где можно спрятаться. И все же мне его не хватало.

Когда дверь распахнулась и повеяло ароматом жимолости, я не удивилась, увидев волшебницу, но обрадовалась, что это оказалась не Кларисса.

Стоило волшебной делательнице войти, как сами стены, казалось, стали светлее; ее красота отраженным светом легла даже на костлявое личико Милли. Я же, очутившись лицом к лицу с волшебными делателями, как всегда, почувствовала тошнотворную смесь из чувств собственной ущербности и бессмысленного обожания.

Черные волосы вошедшей были густыми и отливали радугой, как масло, а глаза горели, как медные монеты. И хотя она совсем не походила на Клариссу, между их лицами угадывалось родство, которого я не могла объяснить. В них, неестественно великолепных, чувствовалась какая-то изысканная жестокость, неопределенная угроза, заставлявшая мое сердце биться чаще.

И все же меня тянуло к ней — хотелось оказаться поближе, как когда подползаешь к теплу и свету, которые дает огонь.

Волшебница с отвращением взглянула на меня. Неприязненное выражение смотрелось на прекрасном лице странно, будто корка на заварном креме, зато я очнулась от чар настолько, что заставила себя сменить тупо-восторженное выражение на подобие гнева.

Видя, что я в немилости, Милли снова отползла к стене и повернулась ко мне спиной, отстраняясь от неодобрения красивой волшебницы. Девочка наверняка была зачарована.

— Ты, — с отвращением произнесла волшебница.

— Я, — с готовностью подтвердила я, с трудом удерживаясь от улыбки. Меня не покидало нутряное желание угодить волшебнице, обожать ее. Я была мышью, которую заворожила кошка, я была лаской, которую парализуют распахнутые у нее над головой совиные крылья. Волшебница мерила меня взглядом, изгибая длинные пальцы с заостренными ногтями. — Сильвестр знает, что я здесь? — спросила я.

— Сильвестр, — процедила волшебница, — не знает ничего. Именно поэтому мы и оказались в столь нелепом положении.

Положение и правда было нелепым: я прикована к стене, из меня вот-вот сделают отбивную — а я все еще чувствую себя слегка особенной, даже радуюсь, что рядом волшебница и все ее внимание направлено на меня. Врезать бы ей за это.

Почему бы им, этим волшебным делателям, просто не оставить меня в покое? Неужели необходимо дергать мое сердце туда-сюда, тревожить его до конца моих дней, которых, надо думать, осталось всего ничего?

— Почему я здесь оказалась? — спросила я. — Почему вы не дали мне уйти? Я бы просто вернулась домой. Перестала бы мозолить вам ваши прекрасные глаза.

Волшебница снова без интереса взглянула на меня:

— Будь наша воля, ты была бы уже мертва.

— Как мило.

— Король желает пока сохранить тебе жизнь.

Судя по взгляду волшебницы, мне следовало почитать за честь, что король вообще думает обо мне. На долю секунды я и сама почти поверила, что это честь — вот как действовало на меня ее присутствие. Я понимала, что волшебница — чудовище, и все-таки мне хотелось броситься ей на грудь, хотелось, чтобы она погладила меня по голове.

— Так почему я здесь? Если он не собирается меня убивать?

— Я не сказала, что он не собирается убивать тебя. Он просто не позволил нам убить тебя.

Вот как.

— И он, возможно, не станет тянуть с этим, — прибавила волшебница, — потому что скоро нам всем предстоит отправиться в путь. Желаю тебе провести последние часы жизни с удовольствием.

Волшебница резко повернулась и вышла. Ее внезапный уход разочаровал меня: я изготовилась к основательному сражению. Пусть бы она хоть из злобы объяснила, что происходит, но мне, кажется, придется подождать.

А вот мой мочевой пузырь, к сожалению, оказался не столь терпеливым. Напуганный и не знающий, когда ждать облегчения, он решил опорожниться и залил пол подо мной так, что я оказалась сидящей в резко пахнущей желтой луже, в которой плавали островки отсыревших опилок. Еще один пункт в моем и без того длинном позорном списке.

Милли подтянула свои оборванные юбки подальше от растекающейся лужи, однако почти незаметно, словно не хотела, чтобы я знала, что она все видит. Малый акт доброты, уделенной мне, да еще ребенком.

Теперь, при свете дня, я разглядела камни и солому в ее углу и по их виду поняла, что девочке тоже приходилось облегчаться, почти не сходя с места. Этому негодяю королю недостаточно было похищать детей и кромсать их, чтобы сотворить из них волшебниц, или что там он с ними делал; он еще и обращался с детьми как со зверьками.

— Какая она красивая! — взахлеб, поразив меня, проговорила Милли.

Ее личико светилось. Девочка прерывисто вздохнула, словно томясь по волшебнице.

— Суди по делам, а не по красивым глазам, — услышала я собственный ответ — одно из любимых присловий Па.

— Они так блестят!

— Им нельзя доверять, — сказала я резче, чем хотела. — Слышишь? Не доверяй им.

Милли отшатнулась и сжалась, ее лицо снова стало неподвижным.

— Прости, — сказала я, чувствуя, что проявила излишнюю суровость.

Если даже взрослый попадал под чары волшебниц в мгновение ока, что уж говорить о девочке, которая могла влюбиться в этих прекрасных дам куда глубже? Ей попадалось так мало блестящего и красивого на ее недолгом веку. К тому же девочка видела в этих женщинах нечто вроде милой ласковой матери, о которой мечтала чуть ли не с младенчества. Я ведь тоже когда-то мечтала о матери, только не говорила о своей тоске Па, боясь огорчить его.

Не знаю, сколько я просидела в луже собственной мочи, — время здесь трудно было измерить, к тому же из головы у меня еще не выветрились остатки волшебного похмелья, — как в нашу темницу вошел человек в щегольской форме и расковал меня. Милли безучастно смотрела, как он поворачивал ключ в кандалах, которые сковывали мои руки и ноги.