Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Подожди, — сказала я, когда он рывком поставил меня на ноги, и протянула руку Милли. — Идем со мной. — В голосе у меня было больше отчаяния, чем надежды на то, что я и правда смогу помочь девочке. — Я выведу тебя отсюда.

— Девочка останется здесь, — оборвал меня тюремщик.

Милли отползла от меня и подобрала босые ноги под юбки, опасливо поглядывая на него. Не знаю, что я собиралась предпринять, если бы она пошла со мной, но мне казалось, что я обязана за ней присматривать и не дать свершиться тому страшному, что затеял совершить над ней король.

— Я друг, честное слово, — сказала я, понимая, что, наверное, выгляжу сейчас в глазах маленького ребенка сущим пугалом: грязная, полуодетая, воняющая собственной мочой. Я сама себе не стала бы доверять. — Прошу тебя. — Я постаралась прогнать отчаяние из голоса. — Я позабочусь, чтобы с тобой не случилось ничего плохого. — Как-нибудь. — Здесь ты в опасности. Прости, что была с тобой резковата.

— Девочка останется здесь, — повторил тюремщик и, схватив меня за руку, поволок за собой.

Милли не сводила с меня громадных глаз.

— Я вернусь и заберу тебя, — пообещала я, пока тюремщик тянул меня к выходу, но мои слова повисли в воздухе.

Тюремщик, упорно избегая смотреть мне в глаза, вывел меня из темницы и повел вверх по каменным лестницам, причем я прекрасно сознавала, что до него долетает вонь моих загаженных юбок. Что ж, он это заслужил.

Так же как Дом Сильвестра безусловно был частью своего хозяина, так и характер короля угадывался во всем, мимо чего я проходила. Дворец, насколько я могла разобрать, был сложен из обычных, знакомым людям материалов, но на всем лежал отпечаток чего-то резкого и холодного.

Каменная кладка шла вертикально, узкими рядами, а ступеньки, по которым тащил меня тюремщик, казались урезанными и скупо отмеренными, с хитрыми ямками и бугорками, расположенными именно в тех местах, где о них удобнее всего запнуться. Я споткнулась, кажется, тысячу раз, тюремщик с такой силой вцепился мне в руку выше локтя, что его пальцы, наверное, отпечатались у меня на коже.

По мере нашего восхождения меня начинало тревожить отсутствие других людей — поначалу я отметила его лишь мельком, но беспокойство становилось все более отчетливым: мы миновали десятки комнат и переходов и не видели ни одной живой души.

Мне представлялось, что во дворце полно народу: во-первых, сам король, потом разнообразные придворные, дамы, церемониймейстеры, стража… Но где хотя бы слуги? Единственным человеком был тюремщик, который вывел меня из темницы.

Я знала, что служители, особенно высокопоставленные, не должны показываться на глаза всем подряд, но ожидала, что мне попадется хоть какая-нибудь поломойка или спешащий куда-нибудь паж. Но я никого не видела, не слышала даже шепотков. Мне стало жутко.

Тюремщик хранил молчание, и я слышала только шлепанье ног по голым ступеням, которое превращалось в приглушенное шарканье, когда мы шли по коврам. Мы поднимались к верхним этажам дворца по спиральным переходам, и я начинала подозревать, что тюремщик водит меня кругами, чтобы я не нашла пути назад.

Наконец мы добрались до конца последнего прохода — не с черными голыми стенами, как у Сильвестра, а богато отделанного деревом и увешанного гобеленами, — и оказались перед узорчатой дверью, в которую тюремщик и втолкнул меня.

Еще один длинный неприветливый коридор, еще одна дверь — и я в роскошном на удивление зале: какая-то приемная с громадным длинным столом, вокруг которого двадцать стульев, неудобные на вид диваны вдоль стены; на полу лежал красновато-коричневый ковер, щекотавший мне босые ноги.

Что было необычно для зала вроде этого (во всяком случае, необычно для меня, хотя кто знает, чем занимаются особы королевской крови за закрытыми дверями), так это пара наручников, вделанных в стену. Тюремщик снова заковал меня.

К этой минуте я уже достаточно пришла в себя, чтобы почувствовать жажду, от которой тело сводило судорогой, и когда тюремщик предложил мне бурдюк с дешевым вином, я с благодарностью выпила — хоть и несколько неуклюже, руки были скованы, — чувствуя, как вино текло по подбородку, когда он лил его мне в рот.

Тюремщика, выливавшего в меня вино, перекосило от отвращения, но мне было все равно. Я была благодарна за эту влагу; я снова ожила, как растение, зазеленевшее под дождем. Потом тюремщик ушел — кажется, с облегчением.

В зале было удобнее, чем в темнице, и хотя окон здесь не имелось, тюремщик не потушил лампу, и я смогла, не торопясь, рассмотреть негостеприимную мебель. Через час я выучила наизусть все некрасивые, но затейливые узоры на разнообразной обивке.

Я, наверное, провела здесь не один час. Я знаю, что снова уснула, потому что попала в те же старые сны о лозах и длинном черном коридоре. Лозы вились, переплетаясь с уродливой вышивкой щегольских диванчиков, и я бродила по туннелям, заросшим бесформенными свекольно-красными цветами и разбухшими бархатистыми плодами. И все же такой сон был облегчением по сравнению с тягучим небытием прошлой ночи.

Когда я проснулась, Корнелий так и не объявился, что показалось мне хорошим знаком. Я обнаружила, что снова обмочилась — а вот это скверный знак, однако подобное казалось мне неизбежным. Вернулась жажда, вместе с непроходящей болью в сердце; теперь к ним присоединился голод — ноющий болезненный голод, от которого казалось, что живот прилип к хребту. Во рту снова пересохло, я в подробностях чувствовала каждый изгиб собственного языка, небо и зубы, и уж поверьте, ощущать все это куда неприятнее, чем рассказывать об этом.

Наконец черноволосая волшебница вернулась, на этот раз не одна. Она вплыла в зал в сопровождении десяти других. Волшебницы, разительно различавшиеся цветом кожи, волос и глаз, по сути были одинаковыми — их объединяла способность манить и очаровывать.

Они выстроились в зале, принеся с собой солнечный свет. Я могла только беспомощно глазеть на них. Волшебницы были разноцветными, как клумба, от сияющих головных уборов до башмачков, и казались ослепительными.

Все вместе они ошеломляли. Я обожала их, безнадежно. Я купалась в любви — материнской, сестринской, дружеской, ощущала все сразу. Меня качали ласковые волны океана глаз — серых, зеленых, голубых, карих и ореховых — и прядей волос — золотых, каштановых, ослепительно-рыжих и столь же ослепительных, иссиня-черных. Все — сестры.

Как же мы — тогда, в деревне — не замечали этого? Теперь, когда они выстроились передо мной, их родство казалось очевидным. Я не могла отличить волшебницу, которая заходила ко мне, от другой черноволосой, настолько они походили друг на друга.

Я поискала в их ряду Клариссу, но ее не было. И где Сильвестр? Почему его нет среди сестер?

— Это она? — спросила одна из волшебниц.

— Она, — ответила другая.

Меня обожгли одиннадцать пар прекрасных глаз, искавших, но не обнаруживших во мне ничего особенного. Волшебницы, любая из них, могли бы сорвать меня в мгновение ока.

В глазах плыло, будто меня опоили. Ароматы волшебниц, само осознание того, что они были рядом, лились в меня, как вино в бокал, не оставляя места ни для чего больше. Я чувствовала, как по лицу расплывалась дурацкая улыбка. Фальшивое ощущение благополучия согревало мне руки и ноги, трепетало в животе. Вспомнились старые сказки, в которых смертный забредал на сказочную поляну, вкушал зачарованные плоды, а потом плясал, пока от ног не оставались кровавые культи. Волшебницы взирали на меня с гадливостью, я на них — с подобострастным обожанием.

Сквозь колдовскую пелену я разглядела, что в зал вошли еще два человека: последняя волшебница с волосами, как сладкий лимон, — Кларисса! — и какой-то мужчина.

Конечно, я сразу его узнала. По всему королевству, в каждом общественном месте висели на стенах его портреты, скопированные с одного, написанного мастером, и оригинал, по моим предположениям, висел где-нибудь во дворце.

Одни копии были хорошими, на иных его величество походил на козла в мантии; эти последние, как я теперь обнаружила, наиболее полно соответствовали действительности.