Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

Оскалившись, Стемид отпустил его, покачал головой и в два шага поднялся на крыльцо. Посмотрев ему вослед, десятник развернулся и обогнул терем с другой стороны, очутившись на заднем дворе, скрытым от чужих глаз. На душе было тяжко, муторно, и говорить ни с кем не хотелось.

Приближалось время утренней трапезы, и потому двор пустовал. Осмотревшись, Вячко примерился к здоровенной дубине, с которой упражнялись воины, чтобы рука привыкала к тяжести меча. Он взял ее и подошел к толстому деревянному столбу, возле которого отрабатывали замахи, и принялся раз за разом обрушивать на него палку.

Гулкие удары глушили всё прочее: шум мира, голос разума, упреки Стемида, даже память о том, как нахмурился княжич, когда встал рядом с ним против того, с кем его отец чаял наладить союз.

Глухо ухала палка по столбу, гул расходился по двору, а внутри только крепла горячая злость. Пот катил по вискам, рубаха прилипла к спине, став мокрой и тяжелой, в ушах звенело.

Когда силы стали уходить, он, наконец, остановился.

Стоял, опершись о дубину, весь в испарине, взмыленный, глухо дышал.

Вечеслав вскинул голову.

В паре шагов от него, не шелохнувшись, стояла Мстислава.

Стояла и смотрела.

... и сердце начала крутить чья-то невидимая рука.

— Тебе жизнь стала не мила, витязь? — спросила строго.

Светлые, льдистые глаза смотрели так же колюче, как в первую их встречу.

Вечеслав глядел на нее, будто в первый раз. Пот струился по вискам, грудь все еще тяжело вздымалась, но дыхание сбилось не от усталости, а от того, что слова застряли где-то под ребрами. Он хотел, но сам не знал, чего: ответить, усмехнуться, подойти ближе, протянуть руку... Вот и стоял, как деревянная колдобина и держал палку, словно щит.

От девки.

— Я тебя ни о чем таком не просила! — звонче произнесла Мстислава, задетая его молчанием. Голос ее едва заметно дрожал, словно вот-вот мог сорваться.

Вячко пожал плечами.

— А меня и не нужно было просить.

Мстислава резко хватанула ртом воздух, словно его слова были палкой, которые вышибли из ее весь дух.

Она не сразу нашлась с ответом. Ее губы дрогнули, будто она вот-вот скажет что-то — да так и не сказала. Молча отвела взгляд. Вечно она так: стояла крепко, будто из дуба выточена, но глаза выдавали все, что болело, бурлило внутри. Побелевшие пальцы стискивали край поневы с такой силой, что могли разорвать прочное полотнище.

— Я принесла достаточно бед и горя... Не хочу, чтобы из-за меня пострадал еще и ты!

— Ты погоди меня прежде времени хоронить, — Вячко усмехнулся. — Али мыслишь, не одолею сотника?

Мстислава подавилась собственным возмущением. Во все глаза она уставилась на Вечеслава, с губ которого не сходила кривая ухмылка.

— Тебе бы все насмешничать! — взвилась она. — Он хитер как лис! Он обвел вокруг пальца моего отца и еще многих! Он и твоего воеводу за нос водил! То-то мне до сих пор не верит, ведь Станимир так пригож, так хорош!

Десятник устыдился, что вздумал насмехаться, и с досадой взъерошил пятерней волосы на загривке. Сотник крепко ее обидел, очень крепко.

— Ему и Божий суд нипочем! — продолжала говорить Мстислава.

Глаза ее горели, но не злостью, а страхом.

— Может, меч отравой смажет. Может, исподтишка тебя ударит. Может, подговорит кого... и тебя стрелой ранят...

Она обхватила ладонями плечи и тяжело, тоскливо вздохнула. Желание храбриться слетело с Вячко, словно его и не было. Он неловко переступил с ноги на ногу, не ведая, что сказать, как подступиться.

— У Станимира нет чести, — произнесла Мстислава твердо и подняла на Вечеслава глаза. — Иначе бы... иначе бы он не сотворил... того, что сотворил... — голос ее под конец все же дрогнул и стал едва слышен, сделался тише шепота, тише шелеста травы.

Он невольно шагнул ближе, ловя ее слова.

— Он больше никогда тебя не обидит. Я выпущу ему кишки, — пообещал спокойно, даже буднично, словно говорили они о чем-то неважном.

Отшатнувшись, Мстислава вскинула взгляд. Дрогнув, ее глаза прищурились, и Вячко показалось, она посмотрела ему в самую душу. Слой за слоем отбрасывая все ненужное, лишнее, пустое, словно очищала луковку, она заглянула в его суть. А, осознав, поднесла ладони ко рту и, не веря, принялась качать головой.

— Ты... ты... — перешла на сбивчивый шепот, не владея ни собой, ни голосом.

Она дернулась назад, и Вечеслав шагнул к ней, поймал в кулак воздух, так и не посмев удержать за запястье.

— Мстислава, погоди... — вытолкнул глухо, через силу. — Послушай...

Но слова не шли. Он бы и рад вытянуть их, пусть и раскаленными щипцами, но не мог. Мог лишь сжимать да разжимать ладони и почти беспомощно глядеть на замершую в шаге от него девушку, надеясь, что за него скажут глаза.

Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что сердце его крутит неведомая рука, что он и сам не понимает, как вышло, что все внутри клокочет, когда глядит на нее…

Мстислава молчала. Потом опустила руки и немного осела, как будто из нее вышел весь воздух. Неверными губами попробовала улыбнуться, но они только дрожали, не желая слушаться. Она прикусила нижнюю, и рука сама по себе вспорхнула, чтобы пригладить волосы, и замерла, коснувшись убруса.

И тогда губы все же искривила жесткая, холодная ухмылка. В последний раз качнув головой, Мстислава развернулась и бросилась бежать. Вячко только поглядел ей в спину и вздохнул, прикрыв глаза. Догонять ее он не стал.

Поединок должен был состояться на следующий день. Вечеслав мыслил, его до вечера ждут непростые разговоры. Что воевода Стемид захочет растолковать, как сильно он был не прав. Что еще кто-нибудь придет и упрекнет тем, что ослушался приказа и вызвала Станимира на Божий суд...

Но ничего этого не случилось.

И нет. Одного его не оставили.

Вскоре после того, как с подворья сбежала Мстислава, все на том же месте его разыскал княжич.

— Выведал, где здесь капище, — сказал Крутояр. — Надобно принести жертву Перуну, — он замолчал, но не сдержался и добавил, хмыкнув. — Чего вид такой встрепанный, десятник? Или битву какую уже выдержал?

Невольно Вечеслав улыбнулся в ответ и, вновь растрепав волосы, зашагал к терему. У самого крыльца его перехватил не менее встрепанный, взволнованный Лютобор. Едва завидев десятника, мальчишка бросился ему в ноги, и хорошо, Вячко поспел его перехватить. Встряхнул за плечи и заставил распрямиться. Губы у мальца тряслись, глаза блестели от слез.

— Я тебе... за то, что вступился за Мстиславу... до огня и костра служить стану... клянусь П-п...

Но договорить Лютобор не успел, потому как Вячко, сделав страшные глаза, зажал ладонью рот.

— А ну, замолчи! — рявкнул строго. — Ты думай сперва, в чём и чем клянешься!

Лютобор упрямо дернул головой и замычал. Выругавшись сквозь зубы, Вечеслав убрал ладонь и заместо погрозил кулаком.

— А я подумал! — выпалил он, косясь на тяжелый кулак, что застыл близко к лицу. — Ты за Мстиславу вступился... а виноват-то я, что все разболтал! Потому и говорю, что буду служить тебе до ог...

— Так, — прошипел Вечеслав, вновь зажав ладонью ему рот. — Еще хоть слово, и я тебе кляп так завяжу, что и пикнуть не сможешь. И выпорю в довесок. Уразумел?

Лютобор впился в него рассерженным, разочарованным и одновременно восторгающимся взглядом. И немного погодя кивнул несколько раз.

— Будешь молчать? — прищурившись, спросил Вячко.

Мальчишка согласно замычал, и тогда он вновь ослабил хватку.

— Все равно, — насупился Лютобор. — Клясться не буду. А служить — буду!

— Это дело хорошее, — улыбнулся молчавший до того Крутояр.

Вячко и ему бы кулаком погрозил, да все же княжич... негоже при посторонних. Зато Лютобор от похвалы просиял и выпятил вперед грудь.

Десятник лишь махнул рукой. Едкая, злая насмешка пришла в голову. Неведомо еще, сколько ему отведено времени...

Он вошел в терем и в горнице сменил рубаху на чистую. Поразмыслив, прихватил с собой грязную и сунул Лютобору: пусть стирает, коли вызвался служить.