Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана

— Нет, барыня, — ответила Дуня. — Петька еще утром письмо ваше отнес. Ответа так и не пришло.

Карл перехватил? Да нет, быть не может. Тогда что?

Я взяла папку, прижала к груди, и мы вышли к саням, уже ожидавшим у входа.

Дорога заняла минут двадцать, пока мы не остановились у большого трехэтажного здания дворянского собрания. Хотя… Похоже, трехэтажным оно было только по краям: там были три ряда окон в центральной части верхнего ряда не было, вместо него были имитации с лепниной. Сдается мне, там были специально сделаны более высокие потолки, например, для проведения балов.

У парадного входа нас встретил швейцар в ливрее с медными пуговицами. Я представилась, он сказал, что меня уже ждут. Лакей забрал мою ротонду, и повел нас по длинной анфиладе комнат. В каждой из них, сидели люди и работали. Бумаги, печати, скрип перьев, тихое бормотание — все создавало странное оживление несмотря на то, что чиновники просто сидели на одном месте.

Понятно — первый этаж весь отведен под канцелярию.

Лакей остановился перед массивными дверями в конце цепочки из комнат.

— Позвольте доложить о вас, — тихо произнес он.

Я нервно теребила завязки папки, пока Дуня то и дело вздыхала позади меня. Секунды, казалось, растягивались в бесконечное полотно. Я даже считать про себя начала, чтобы хотя бы немного отвлечься.

Наконец, дверь отворилась, и лакей произнес:

— Господа, вас ожидают.

Мы вошли в комнату, вытянутую в глубину: стол, покрытый зеленым сукном, чернильницы на нем, соседствующие с песочницами, вдоль стен шкафы с делами, икона в красном углу и портрет государя у торцевой стены.

Во главе стола — Корсаков, который серьезно смотрел на меня и через мое плечо — на Дуню, которая наверняка осенила меня крестным знамением перед тем, как двери закрылись. Рядом с предводителем дворянства сидели уездный судья, казначей и еще два заседателя. Я точно видела их на губернаторском балу, но кто они — увы, даже память Вари не помогла.

Сбоку расположился секретарь, который уже что-то начал записывать, хотя еще ничего не произошло.

— Доброго дня, баронесса Лерхен, — поприветствовал меня Корсаков, а я опустилась в реверансе. — Не будем откладывать и начнем.

И тут с одного из стульев, обитых молочным потертым атласом, поднялся Карл. Он сделал всего два шага вперед, встав рядом со мной, но по его лицу четко читалось: «Лучше сдайся сейчас, иначе я тебя раздавлю».

Хорошо… Попробуй, дядюшка!

19.1

Я сделала реверанс и перед ним.

— Здравствуйте, Карл Иванович, — произнесла я с видом любящей племянницы. Ну я по крайней мере надеялась, что это так смотрится со стороны.

Сам дядюшка поздоровался, его глаза хищно блеснули, но никаких комментариев он больше не отпустил.

Я передала секретарю свою папку с собранными документами, чем вызвала его искреннее удивление: неужели они думали, что я приду с пустыми руками, а Карл отдал все документы и основываться придется только на его доводах? Произошла небольшая заминка, которую поспешил исправить Корсаков.

— Садитесь, Варвара Федоровна, Карл Иванович. Заседание может быть продолжительным.

Мы поклонились и заняли те самые стулья с атласной обивкой напротив стола с членами опеки. Я присела на самый край, едва сдерживая нервный вдох. Секретарь поднялся, чтобы официально начать заседание:

— На повестке — рассмотрение прошения о принятии попечительства над имуществом семьи барона Фридриха Ивановича Лерхена, находящегося в болезненном состоянии после удара. К рассмотрению вызваны: баронесса Варвара Федоровна Лерхен, 19 лет, дочь и доверенное лицо Федора Ивановича, и барон Карл Иванович Лерхен, брат больного, проситель.

Секретарь зачитал текст самого прошения, которое, как и все предыдущие письма Карла, было составлено весьма витиевато и с посылом «я очень хочу помочь, но мне не дают».

'Дабы оградить имущество брата моего, барона Федора Ивановича Лерхена от дальнейшего разорения, а юную дочь его от тяжести дел, несвойственных полу ее и летам, нижайше прошу установить временное попечение над домом, типографским заведением и долговыми обязательствами до выздоровления родителя ее, барона Федора Ивановича.

В попечители же, если будет угодно, готов вступить я, по праву родства и искреннему желанию блага'.

Готов он. Кулаки сжали ткань на коленях. Да он спит и видит, чтобы прибрать к своим рукам дело. Развернет все так, как ему надо, «докажет» убыточность и во имя спасения найдет, чем заменить станки в пристройке.

Он никогда не любил типографское дело: оно требовало трудолюбия. Это были не шальные быстрые деньги, а результат работы и любви к своему делу. У деда, у моего отца. Наверное, поэтому Иоганн Лерхен и оставил всю типографию по завещанию старшему сыну. Младшему, Карлу, досталось крохотное поместье в отдаленном уезде, которое тот быстро продал и занимался… Да Варя даже толком не знала, чем занимался Карл.

Вроде в долгах не тонул, но и в золоте не купался. И почему мне раньше мысль узнать о его делишках не пришла? Не зря говорят: хорошая мысля приходит опосля. Но почему Варя-то не знала?

Далее секретарь перечислил все документы, что предоставил Карл: его характеристики как благонадежного представителя, свидетельство о его родстве Фридриху, даже выписки о рождении Вари из церковной книги, чтобы доказать, что я, то есть Варя, «особа девятнадцати лет». То есть несовершеннолетняя, поскольку совершеннолетие начиналось с двадцати одного.

Секретарь также просмотрел и мои документы, перечислив их. Я даже не поворачивала головы к Карлу, примерно представляя, как кривится его лицо, когда перечисляют все мои бумаги. Потому что все это было ему поперек горла.

— Карл Иванович, есть ли у вас что-то, чем вы хотели бы дополнить ваше прошение? — спросил Корсаков после того, как секретарь закончил.

Карл поднялся, поклонился:

— Нет, ваше превосходительство. Все мои чаяния и стремления четко расписаны в моем прошении.

— Варвара Федоровна, — Алексей Дмитриевич перевел взгляд на меня, — желаете ли вы представить объяснение?

О, да! Я хотела не просто дополнить, я хотела приложить его высокомерным лицом обо что-нибудь твердое. Но сейчас железобетонными должны быть мои аргументы, поэтому я встала, расправила юбки и посмотрела на заседателей.

— Господа члены присутствия, я не прошу оставить дело моего отца без должного надзора, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я прошу не назначать попечительство поспешно.

Заседатели переглянулись, один нахмурился, другой соединил пальцы перед собой, оперевшись локтями на стол. Казначей попросил документы.

Я дождалась, когда он пробежится взглядом по бумагам, и продолжила.

— Отец мой жив, он узнает людей, понимает вопросы и даже может ответить. Его состояние не безнадежно и становится лучше с каждым днем, — сказала я. — Григорий Иванович засвидетельствовал это, осмотрев вчера моего папеньку. Я постаралась устроить для него лучший уход и лечение.

Секретарь передал свидетельство губернского доктора Корсакову, но тот лишь кивнул и мельком глянул и отдал другим — похоже, сам уже был ознакомлен. Что неудивительно — он же просил Григория Ивановича зайти.

— Что же касается дел типографии и заботы о ее устройстве — я действую не самовольно, а по доверенности, выданной мне отцом до болезни, — продолжила я. — И действую только в интересах дела: военный заказ исполнен и принят. Новый заказ — от купца Еремеева — заключен письменно, со всеми условиями. Ближайший платеж Сумскому полностью обеспечен.

Казначей довольно кивнул — его волновала финансовая сторона вопроса. А с этим пока что у меня было все хорошо.Один из заседателей нахмурился и строже посмотрел на меня, второй, явно колебавшийся, насколько это все позволительно и правдиво, потер нос.

Заседатели тихо перекинулись несколькими фразами. Уездный судья, изучивший как раз заключение Григория Ивановича, поджал губы и чуть гнусаво произнес: