Дикие Чащи (СИ) - Молотов Виктор

Говорил он гладко и при этом нет-нет да и стрелял глазами по сторонам. Я слушал и не верил ему ни на грош.

Аптекарь, который и впрямь забрёл в чужой лес за травой, держался бы иначе. Мялся бы, оправдывался сбивчиво, кланялся бы лишний раз. А этот сидел собранный, как пружина, и за смиренной личиной у него проступало что-то холодное и расчётливое. Так смотрит не пойманный с поличным простак, а человек, который прикидывает, насколько крепко его держат и далеко ли до двери.

— За травой, значит, — повторил я. — А чего же разрешения не спросил? Постучался бы, объяснился. Глядишь, и проводили бы тебя, где собирать дозволено.

— Так из-за пучка-то травы барина тревожить, — он развёл руками и заискивающе улыбнулся. — Совестно мне показалось, ваше благородие. Дело-то пустяшное. Вот, извольте сами поглядеть.

Он торопливо полез за пазуху, и Грач за моим плечом тут же напрягся и качнулся вперёд, но я остановил его коротким жестом.

Тихон Авдеевич вытащил тряпицу, развернул её на колене и показал мне содержимое. Внутри лежал пучок завядшей травы и пара грибов. Я скользнул по ним взглядом и убедился, что собрано всё с умом. Зверобой, тысячелистник, пара шляпок целебного гриба. Ничего лишнего или ядовитого.

Вот только травы эти ровным счётом ничего не доказывали. Набрать целебной мелочи мог любой, кому надо отвести глаза, а уж человеку с аптекарской выучкой и подавно ничего не стоило прихватить с собой нужный пучок для отвода подозрений.

— Травы хорошие, — согласился я и поднял на него взгляд. — А теперь скажи прямо, без виляний. Зачем ты у трактира мужиков моих выспрашивал? Про меня, про людей моих, про дорогу к поместью. И откуда ты на самом деле?

Тихон Авдеевич дёрнулся, отвёл глаза в сторону и уставился куда-то в угол.

— А расспрашивал… так это чтоб вам на глаза не попасться, барин. Слухи-то про вас разные ходят. Будто бы охотиться вы не велите, и лес рубить запрещаете, и вообще человек строгий. Вот я и думал, барин ни за что не разрешит травы рвать, осерчает ещё. Решил тишком собрать да тишком уйти. Глупо вышло, каюсь.

На каждый мой вопрос у него находился ответ, и каждый звучал почти убедительно. Почти. Беда крылась в том, что человек, которому нечего скрывать, не отводит глаза при каждом втором слове и не сидит, готовый сорваться с лавки при первом удобном случае.

Я поднялся с табурета. Доставать признание силой не собирался. Куда вернее было дать ему почувствовать себя в безопасности и тем временем спокойно проверить каждое слово.

— Допустим, поверю, — сказал я мягко. — Только проверить твои слова мне всё равно придётся, такой уж у меня порядок. А пока поживёшь у меня в гостевых покоях. Не как пленник, упаси. Как гость. Кормить тебя будут, поить, постель дадут мягкую. Посидишь день-другой, и если всё чисто, отпущу с миром да ещё и трав тебе на дорогу подкину.

Гость поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то острое, совсем не вязавшееся с обликом смиренного аптекарского помощника. Мелькнуло и тут же спряталось за угодливой улыбкой.

— Воля ваша, барин, — пробормотал он. — Как скажете.

Я кивнул Грачу и отвёл его в сторону, к выходу.

— Устрой его в дальней гостевой, что у лестницы, — велел я вполголоса. — Окно там высоко, не выскочит. И слушай главное. Чтобы рядом с ним постоянно кто-то дежурил, неотлучно, днём и ночью. Меняйтесь по очереди, но одного его не оставляйте ни на минуту, даже если будет проситься по нужде. Пока я не велю обратного.

— Сделаю, барин, — кивнул Грач. — Глаз с него не спустим.

Оставив гостя на попечение егерей, я вышел из флигеля и направился к поместью.

Проверить слова крючконосого можно было лишь в одном месте, в Волгине. Туда, к аптекарю Свечникову, и стоило послать человека. Беда в том, что Горенков, моя верная ищейка по таким делам, до сих пор торчал в столице у Оленского и вернуться мог не скоро. Пришлось обходиться тем, что есть под рукой.

Я нашёл Архипа на первом этаже поместья — повезло, что он еще спать не ушёл.

— Архип, дело срочное, — начал я, и мужчина резко открыл глаза.

Видно, его уже клонило в сон, а тут я явился.

— Что такое?

— С первыми петухами коней запрягай и поезжай в Волгин. Найдёшь там аптекаря Свечникова, при котором будто бы служит один человек, Тихон Авдеевич. Худой, нос крючком, пальцы в чернилах. Расспроси осторожно, без шума. Служит ли у него такой и что это за птица. А заодно пройдись и по другим аптекам на всякий случай, может, кто знает этого Тихона. Понял?

— Понял, барин, — Архип потёр глаза и закивал. — Свечников Тихон Авдеевич. Сделаю всё в лучшем виде.

— И вот ещё. Как разузнаешь, сразу к телефону и звони мне.

На этом день завершился. Мы оба отправились на боковую.

А вот проснулся я раньше него.

Архип уехал на рассвете, едва небо на востоке посерело. Я проводил его взглядом до поворота дороги, а после отыскал Грача, который сдавал ночное дежурство.

— Ну как там наш гость? Говорил ещё что-нибудь?

— Молчит, барин, — Грач поскрёб щетину на подбородке. — Со мной и парой слов не обмолвился. А вот ведёт себя чудно. Не спит почти, всё озирается по сторонам, к окну приглядывается, к двери. Чисто зверь в клетке, который только и ждёт, когда сторож зазевается, чтоб дать дёру. Я таких повидал. Сбежать он хочет, барин, нутром чую.

— Кто сейчас при нём?

— Данила пока что. Я парня предупредил, чтоб глаз не спускал, а если гость рыпнется, чтоб не геройствовал зря, а сразу… Ну, огнём. Припугнуть.

Я невольно поморщился. Сажать необученного огневика сторожить нервного лазутчика было всё равно что тушить пожар керосином. Оставалось надеяться, что до огня дело не дойдёт.

У меня за пазухой Пушок, напротив, заметно оживился, явно прикидывая, как славно полыхнёт флигель, если что пойдёт не так.

— Передай Даниле, чтоб огнём баловался только в самом крайнем случае, — велел я. — И лучше пусть кричит, зовёт подмогу, а не жжёт. Ясно?

— Ясно, барин. Передам.

Едва я отпустил Грача, как меня перехватил Сухомлин. Распорядитель нёсся ко мне через двор, прижимая к груди свою неизменную папку, и ещё издали замахал свободной рукой.

— Барон! Доброго утречка! А я вас обыскался, — зачастил он, отдуваясь. — Зала, барон. Главная зала, где торги вести. Идёмте, идёмте, покажу. Беда с ней.

Мы прошли в большой зал на первом этаже, где я думал принимать гостей. При свете дня запустение бросалось в глаза особенно ясно.

— Вот, извольте видеть, барон. Тут паркет вздулся, гостья каблуком зацепится и носом в пол, конфуз будет на всю губернию. Там потолок потрескался, штукатурка вот-вот посыплется прямо в бокалы с шампанским. Лепнину обновить надо, окна рассохлись, дует из них так, что свечи гаснут. А вот тут, поглядите, барон, — пятно на стене, вода когда-то протекла, и навеки след остался. Под золочёный вечер такая зала никак не годится. Стыдно гостей звать, право слово, стыдно.

Я прошёлся по залу сам, оглядел трещины и вздувшийся пол, проверил рамы. Распорядитель не преувеличивал: ремонт и впрямь напрашивался.

— Верно говоришь, Владимир Кириллович, — согласился я. — Зала в таком виде не годится. Что предлагаешь?

Хотя про ремонт он мне еще при первом предложении аукциона намекал.

— А я уж всё обдумал, барон! — Сухомлин расцвёл и зашуршал бумагами. — Бригаду я присмотрел толковую. Завтра поутру рабочих пригоню, за неделю управятся. Паркет перестелют, потолок выровняют, лепнину подновят. Аккурат к аукциону зала засияет.

Я слушал его вполуха, потому что в голове у меня уже сложилась мысль куда шире одной залы.

— А знаешь что, Владимир Кириллович, — проговорил я медленно. — Чего нам мелочиться с одной залой? Давай-ка приведём в порядок всё поместье разом. К аукциону. Раз уж взялись.

У Сухомлина отвисла челюсть. Он замер с поднятым карандашом, моргнул раз, другой, и явно решил, что ослышался.

— Всё… Всё поместье, барон? — переспросил он осторожно. — Это ж не неделя выйдет. Это ж…