Дикие Чащи (СИ) - Молотов Виктор

Гладышев наклонился над камнями, и благодушие на его лице медленно сменилось чем-то иным. Он потянулся было тронуть один из кристаллов пальцем, но в последний миг отдёрнул руку, будто над ними висел жар.

— Откуда это у вас? — проговорил он тихо, и голос его сел.

— Достались по случаю. Так что это?

Старик долго молчал, не отрывая взгляда от зелёных граней. Живость его как ветром сдуло.

— Я полвека при медицине, господин Дубровский, — сказал он наконец. — И при лекарской магии полвека провёл, всё время изучаю новое, но… Ох, видел я камни-накопители всякие — и земляные, и водяные. Но такого не встречал ни разу. Тут не сила стихии заперта. Тут… — он сглотнул и стал подбирать слова с осторожностью. — Тут жизнь. Сжатая. Много жизни, и взята она дурно, я это чую даже отсюда! Что бы это ни было, господин Дубровский, оно живое и неправильное.

— Вот и я того же мнения, — ответил я. — Оттого и привёз показать тому, кто разбирается.

Гладышев поднял на меня глаза. Я сразу понял, что в нём бьётся два чувства. Он боится — да. Но в то же время он жаждет забрать у меня артефакт. Ему интересно изучить такую находку.

— Оставьте их мне, — вырвалось у него. — На исследование, под мою ответственность, под замок. Дубровский, такое раз в жизни в руки идёт!

Я мягко свернул платок обратно и убрал кристаллы во внутренний карман. Расставаться с ними не собирался ни на минуту.

— Не обижайтесь, Тимофей Петрович. Я бы и рад отдать их в учёные руки. Но эти камни опасны, и убедился в этом не на словах. Из моих рук они не уйдут. У меня дома есть кому их сторожить и есть чем сдержать, если камни вздумают проснуться. А здесь, в чужих стенах, я за них не поручусь и беды вашей на свою совесть не возьму.

Старик хотел было поспорить, но осёкся, поглядел на меня внимательнее и сдался.

— Чую, не уговорю, — вздохнул он. — Жаль. Хотя… вы по-своему правы. Лезть голыми руками в то, чего не понимаешь, я и студентам запрещаю.

— А давайте поступим иначе, — предложил я, и мысль эта понравилась мне самому. — Приезжайте ко мне в санаторий. Поглядите своими глазами на воды, на грязи, подскажете, где что поправить. Заодно и кости свои в купальнях погреете — вижу, мучает вас поясница. А под этот случай и камни поизучаем вместе, на моей земле, под моей защитой. И вам спокойно, и мне.

Гладышев кивнул, потёр поясницу, на которую я указал, и в глазах его снова затеплился азарт, теперь уже мирный.

— А ведь и впрямь, — сказал он. — Засиделся я в этих стенах. И поясница — да, не даёт мне забыть про годы. Уговорили, барон. Соберусь и приеду. Только камни ваши до моего приезда держите крепко и одного с ними никого не оставляйте. Особенно тех, у кого внутри много силы.

Слова старика странным образом легли на мои собственные тревоги. Тишь к этим камням и так тянуло, и я держал её подальше.

— Не оставлю, — пообещал я. — И за приглашение держитесь. Я пришлю человека, как соберётесь.

Мы простились тепло. Я вышел из академии в настроении, какого давно за собой не помнил. Поездка окупилась с лихвой. В голове уже укладывались гимнастический зал, табун кобылиц и корпуса по недугам, а рядом лежала тихая мысль, что и над зелёными камнями скоро поработают учёные руки. Прямо у меня дома, где я пригляжу за всем сам.

В поместье я въехал затемно и не успел спешиться, как меня перехватил Сухомлин.

— Барон! Наконец-то! — распорядитель замахал листом. — Ответы на приглашения идут, цвет губернии готов. Весь до единого! А вот это, я полагаю, порадует вас особо.

Он ткнул пальцем в строку, и я скользнул по ней взглядом. «Норов, Севастьян Лаврентьевич. Приглашение принято».

Этого я и ждал.

Сухомлин видел перед собой лестного гостя для своего вечера. Я видел иное: безликого врага, которого я не мог достать ни через Нефёдова, ни через Оленского. Теперь он сам шёл ко мне в дом. По приглашению, под свечи и бархат, на глаза всей губернии.

А ведь именно этого я и хотел. Затевая аукцион, я уже держал в уме, что человек, который так настойчиво лезет к моим тайнам, не вытерпит и явится поглядеть на меня вблизи. И он клюнул. Раз мне не добраться до врага, пусть враг сам придёт на мою землю, под мой надзор. Тут уж я разгляжу его как следует.

— Порадовали, Владимир Кириллович, — сказал я. — Очень порадовали.

Сухомлин расцвёл, приняв похвалу на свой счёт, и разубеждать его я не стал. Пусть думает, что барон доволен размахом вечера.

Я уже шагал к крыльцу, прикидывая, куда рассадить гостей и где поставить своих людей, когда от флигеля наперерез метнулась тёмная фигура.

Грач. Один из моих егерей со всех ног рвался ко мне.

— Барин, — выдохнул он. — Поймали человека. Чужого!

Я остановился. Усталость дороги схлынула разом.

— Так… Кто это? И где взяли? — расспросил я.

— У восточной границы, в дозоре быстро его приметили. Шастал в темноте, зараза. Там, где ему быть не положено. Скрутили, держим во флигеле сейчас.

— Тот самый? Крючконосый, о котором Данила докладывал? — уточнил я. — Говори. Он или нет⁈

Грач замялся, и по этой заминке я понял, что лёгкого ответа не будет.

— Не знаю, барин, — проговорил он. — Темно было. Вроде и не похож. А может, и он, кто ж его разберёт! Вы бы сами глянули.

Так. Чувствуется мне, что клубок интриг затягивается ещё сильнее.

Глава 20

Я не стал тянуть и сразу зашагал к флигелю, где держали пойманного. Грач шёл рядом и коротко докладывал на ходу, а у меня за пазухой зашевелился Пушок, который успел залезть ко мне.

Последнее время эта белка практически не отходила от меня. Но докучал Пушок уже куда реже, так что я его не прогонял.

— Поймали лазутчика? — зазвучал он у меня в голове и высунул нос наружу. — Вот это славно! Давно у нас казней не было. Ты, Сева, главное, не миндальничай с ним!

— Никаких казней, — мысленно отрезал я.

— Ну хоть высеки, — не унимался Пушок. — Прутом, по-простому, чтоб запомнил, как по чужим землям шастать. Я бы и сам рядышком посидел, для острастки. Знаешь, как оно действует?

Вот… Только похвалил, что перестал надоедать, и он снова за своё. Как будто мысли материальны.

— Или отдай его Тишь! — предложил он без тени сомнения. — Она с утра голодная, я слышал, как у неё в брюхе урчало. И тебе хлопот меньше, и ей радость. Я тоже отвернусь, если брезгуешь смотреть!

— Нет.

— Ну хоть в погреб его, на хлеб и воду, — Пушок явно решил торговаться до последнего. — Недельку посидит в темноте, поскучает, сам всё и выложит. Я в таких делах толк знаю, поверь опытной белке!

— Помолчи, а, — велел я. — Сперва послушаю, что он скажет. А секут и на корм пускают сгоряча только дураки, которые потом сами не разберут, кого извели и за что.

Пушок обиженно засопел, нырнул обратно мне за пазуху и забормотал что-то про то, что в его прежние времена с лазутчиками не церемонились и весь край от того только крепче спал. Я не стал отвечать, что его методы и привели к тому, что оказался он в теле белки.

Флигель встретил меня жёлтым светом керосиновой лампы. Пленник сидел на лавке у дальней стены и при моём появлении вскинул голову. Я оглядел его с порога не торопясь.

Одет он был прилично, на городской манер. Тёмный сюртук, чистая рубаха, добротные сапоги. Худое лицо, нос крючком, а пальцы тонкие и нервные, с въевшимися в кожу тёмными пятнами. То ли от чернил, то ли от чего покрепче. Именно таким и описывал Данила того, кто отирался у трактира и выспрашивал про меня.

Никаких сомнений не осталось. Передо мной сидел тот самый крючконосый.

— Доброй ночи, — спокойно сказал я и придвинул себе табурет. — Меня зовут Всеволод Сергеевич Дубровский. Это мои земли, и взяли тебя на них без спросу. Так что давай по порядку. Кто ты и что ты делал в моём лесу?

Он заёрзал на лавке, облизнул губы и заговорил быстро, складно, словно ответ держал наготове.

— Простите великодушно, ваше благородие. Тихон Авдеевич я, из Волгина, при аптеке Свечникова помощником состою. А в лес ваш зашёл за травой, чисто за ней, и больше ни за чем. Немного собрал, для себя, продавать у меня и в мыслях не было, видит бог.