Дикие Чащи (СИ) - Молотов Виктор

— Барин, с телеграфа принесли. Из столицы.

Я развернул бумагу. Горенков, которого я отправил с установкой к Оленскому, платил на телеграфе за каждое слово и оттого речь его была скупа. Пытался подать информацию предельно кратко.

«Мастер опознан частично. Школ несколько, северная и заморская. Один человек так не учится. Заказчик прятался за подставными. Оленский копает дальше. Подробности будут в письме».

Я перечитал дважды и отложил листок.

Картина складывалась прескверная. Заклинатель, что вскрывал тайник, поминал ту же чужую руку, и чернила незнакомца легли в один ряд с заморской вязкой установки. За всем этим вырастал кто-то, кого учили долго и в нескольких местах, кто платил через подставных и не желал, чтобы его нашли. Слишком много нитей сходилось к одному узлу.

И тут память подсунула мне то, что я предпочёл бы забыть. Слова Часовщика, Йозефа фон Штерна, сказанные в Саратове ещё месяц назад.

«И если вы полагаете, что у вас всего пара-тройка врагов, спешу вас разочаровать. Вы пока столкнулись только с верхушкой айсберга».

Тогда я счёл это уловкой ростовщика, который набивает себе цену. А теперь зелень чернил и заморская вязка нашёптывали мне, что старый барон, торгующий чужим временем, не врал.

Я спрятал телеграмму в стол.

Размышления мои прервал топот по коридору. Ко мне влетела Лиза, бледная, напряжённая. По одному её виду понял, что стряслось неладное. Чаще всего такое происходит, когда случается что-то срочное с нашими пациентами.

— Всеволод, идём скорее. С Гольцовым беда. Он… Он на людей кидается, — позвала она.

Аким Прокофьевич Гольцов лежал у нас уже неделю. Приехал лечить застарелую грудную жабу, дышал с присвистом, жаловался на сердце, и дело у Лизы шло на лад. А теперь, судя по тому, что она рассказывала мне на бегу, пациент вдруг начал видеть то, чего нет и не было.

Будто с ума сошёл.

В палате стоял крик. Гольцов вжался в угол у окна и выставил перед собой руки. Напротив него стоял грузный дворянин. Сергей Игнатьевич, отставной ротмистр, лечивший у нас подагру. И нрав у этого господина был такой, будто он до сих пор при военных действиях.

— Да как вы смеете! — гремел ротмистр. — Всеволод Сергеевич, это беспредел! Он схватил меня за грудки! Меня! Барон, гоните этого умалишённого, не то я за себя не ручаюсь!

— Они в чёрном! — хрипел в ответ Гольцов, не сводя глаз с двери. — Вон, вон стоят, трое, и смотрят! А этот с ними заодно! Господин Дубровский, гоните их! Спасайте!

Я шагнул между ними и положил ладонь ротмистру на плечо, мягко, но так, чтобы он ощутил вес.

— Сергей Игнатьевич, выйдите. Человек болен — до дуэли дело дойти не должно. Поняли меня? Лиза вас проводит и принесёт извинения от лечебницы. Этого довольно.

Старик сопел, играл желваками, но взгляд мой выдержал и вскоре отступил. Бормоча что-то про распущенный народ. Лиза увела его за дверь и тут же вернулась.

Я сел на край кровати рядом с разбушевавшимся пациентом.

— Никого тут нет, Аким Прокофьевич, — сказал я ровно. — Осмотритесь вокруг. Вы в безопасности. А ещё лучше — поглядите на мою руку. Сколько пальцев видите?

Купец с трудом оторвал взгляд от пустого угла и уставился на мою ладонь.

— Так это… пять. Нет, погодите. Будто десять. Двоится у меня, барон. И темень по краям наползает, а в темени этой — лица! — прохрипел он.

Лиза уже опустилась на табурет с другой стороны и достала свою линзу.

— Давай по порядку, — посоветовал я ей. — Забудь пока про колдовство. Думай как лекарь. Что у нас бывает, когда человек видит то, чего нет? Перебирай, не пропускай ничего.

— Катаракта, — начала она. — Хрусталик мутнеет, и мир застилает туманом, — она поднесла свечу к самому глазу мужчины, повертела огонёк из стороны в сторону. — Только при катаракте всё в дымке. Там люди в чёрном не появляются. И хрусталик у него чистый, я вижу зрачок до самого дна. Не катаракта это, Всеволод.

— Хорошо, дальше, — попросил я. — Какие ещё есть варианты?

— Глаукома. Давление в глазу поднимается, вокруг свечи мерещатся радужные круги, и глазное яблоко на ощупь твёрдое, как камень, — Лиза осторожно надавила пальцами поверх закрытого века. — Мягкий глаз. И кругов он не видит, я спросила уже. Тут что-то другое.

— Ещё что?

— Бывает, сетчатка отходит. Тогда сыплются искры, мушки, а с краю наплывает тёмная штора, — она сдвинула свечу к виску, к другому, следя за зрачком. — Штора у него есть, по краям темнеет. Да только при отслойке человек не разглядит троих в чёрном у двери, он вообще в той стороне ничего не увидит. А этот их разглядывает в подробностях. Не сходится.

— А отрава? — подсказал я. — Есть травы, от которых мутится разум. Точно ведь есть.

— Есть. Белена, дурман, красавка, — Лиза оттянула мужчине веко и пригляделась. — Зрачок и впрямь широкий, тут ты прав. При белене такой и бывает, во весь глаз. Только при ней во рту сухо, как в печи. Язык колом! А у него слюна идёт нормально, и говорит он складно. Жара нет, лоб холодный. При отраве он бы метался в горячке. Не она это.

— Ну что-то же должно быть причиной происходящего? А болезни, которым головные боли сопутствуют?

— Уже всё перебрала, Всеволод. И мигрени, и припадки. В общем, перед припадком люди часто видят всполохи, зигзаги, мерцание какое-нибудь. Перед мигренью тоже такое происходит. Иногда выпадает кусок поля зрения, — она покачала головой. — Но тут не вспышки. Человек иллюзии видит! И вот что чудно: глаз у него здоровый. Чистый, ясный, на свет отзывается как надо. Сужается, расширяется, понимаете? По всему выходит, видит он прекрасно. Но видит при этом то, чего нет. Странно всё это…

Вот тут я и понял, что по лекарской части мы всё сделали верно, но до сути не добрались. Болезни у него нет! Глаз здоров, просто зрение лжёт. Так не бывает при хворях. Скорее уж тут проблема с какой-то магией.

Я закрыл глаза и осторожно потянулся к больному своим чутьём.

Глаза его абсолютно здоровы. Зрение ясное. Теперь я это чётко вижу. Но поверх глаз лежит магическая плёнка, которую не заметила Лиза, зато моя магия вошла с ней в резонанс.

И неспроста.

Знакомая аура… Со зрением у него беда, но откуда взялась эта беда… Теперь я и сам чувствую. Незнакомая магия. Чьи-то чужие колдовские узлы.

Неужто опять то же, что и было с моим прежним пациентом? Надо разобраться.

— Аким Прокофьевич, — я взял больного за руку. — Глаза вам лечил кто-нибудь до меня? Может, капали что-нибудь?

Он наморщил лоб, пытался сосредоточиться, но давались ему мысли с большим трудом.

— Так это… Была со мной такая история, барон. Ехал я к вам через Волгин, и на постоялом дворе подсел ко мне один мужчина. Обходительный очень человек. А я взял да пожаловался, что к старости глаза слабеют. Мне ж и в самом деле мелкое читать стало тяжко. А он и говорит, что есть чудо-капли. Заморские! Вроде как от всякой глазной немочи помогают. И скляночку сунул, задаром! Я и капал по утрам, как доехал. Думал, что и в самом деле лучше становится. Поначалу виднее делалось. А тут вот… Ох, думаете, это из-за капель случилось?

Заморские капли задаром. Да что ж такое… Неужто опять тот самый крючконосый, что кружил у моего санатория? Очевидно, это именно он.

Картина сложилась разом и нравилась мне всё меньше.

— Лиза, найди склянку. Сейчас же.

Склянку нашли в тумбочке. Простое тёмное стекло, на донце мутная капля, ни запаха, ни наклейки. Я взял её в пальцы, и чутьё моё сразу ощутило знакомый след.

Та же рука, что писала письмо. Это он!

Тут до меня и дошло, в чём был хитрый замысел. Иллюзии, люди в чёрном. Пациент всё это видел неспроста. Кто-то закапал бедному Гольцову в глаза чужую волю и теперь смотрел через них как через окно. Получается, пациент мой стал шпионом, сам того не ведая. Недруг бродит по моим палатам, по коридорам. Что-то ищет. А больной носит в своих глазах соглядатая. И даже не догадывается об этом.

Вот зачем крючконосый кружил у санатория. Входить ему было незачем. Его глаза уже сидели внутри.