Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр

Покачав головой, я вернулся к распечаткам и почти дочитал обзор новых исследований, отложенный на вечер, как в дверь снова постучали.

Это был Сашка.

— Не помешаю, Серег? — спросил он.

— Заходи, — ответил я, отодвигая бумаги. — Чайку?

— А давай, — согласился он.

Заново вскипятив чутка подостывший чайник, я налил Сашке чаю, после чего вернулся за стол.

Сын сел напротив, выложил на стол телефон экраном вниз, взял ложку и принялся зачем-то чересчур уж тщательно размешивать пустой чай — сахара-то тут не было, как и варенья с медом, да и молока тоже.

— Я долю продал, — наконец сказал он. — Все. Подписали. Нет у меня больше ни фирмы, ни жены, ни дома.

— Поздравляю, — тихо отозвался я. — Или соболезную?

— Вот и я не знаю, — невесело усмехнулся он. — Столько лет строил-строил, а отдал за пять минут подписей, причем электронных. И знаешь, что самое поганое? Колоссальное облегчение. Как будто не выстраданный бизнес продал, а гипс наконец сняли и можно вдоволь почесаться.

Он отхлебнул чаю, помолчал и признался:

— Ты извини, Серег, врал я тебе. Вернее, не всю правду рассказал… Стыдно было рассказывать, честно говоря. Мужику под сорок, а он сидит у разбитого корыта в чужой стране и понимает, что так ничего своего и не нажил. Вообще ничего. Квартира — ее, куплена еще до меня. Друзья — ее, все до одного, я их так своими и не сделал. Даже лабрадор Йиржи… и тот был ее. Я его щенком из питомника забирал, а он, паразит, все равно к ней первой бежал.

— А фирма? — спросил я.

— А что фирма. Фирму мы делали вместе, только делали на ее земле, по ее правилам и с ее родней в соучредителях. Как дошло до развода, быстро выяснилось, чья она на самом деле… Нет, ты не подумай, Элишка не хапуга, выкупила по-честному, по рынку. Просто… не знаю, тупо вышло как-то. Мы же когда все это запускали, я, олень влюбленный, и подумать не мог, что когда-то придется делить, так что по факту моей доли там меньше, чем я думал.

Я знал эту историю, и именно из-за Сашкиной неосмотрительности у нас и случился первый серьезный конфликт. Я ему тогда объяснял, что к чему, а Караяннис даже присоветовал хорошего юриста в Праге, который мог бы от лица Сашки все перепроверить, вот только…

Короче, послал меня тогда сын. В его глазах не доверять любимой было низко, а уж перепроверять юридические тонкости — еще и подловато. Ну и вот… я оказался абсолютно прав, только никакой радости от этого не испытывал.

— Знаешь, что я в последние годы делал? — глядя в кружку, хмуро сказал Сашка. — Машины менял. Каждые два года, и всякий раз дороже. Часы купил, они стоили как квартира где-нибудь в Рязани, а я их и надевал-то от силы раз десять, все берег для встреч. Элишка не понимала, к чему такие траты, а я и сам толком объяснить не мог. Вроде как чтобы ее родня видела, что я не хрен с горы и приживалка… Тупые понты, короче, Серега. Это я щас понимаю, а тогда кто бы мне подсказал, блин.

— А где часы сейчас? — спросил я.

— Продал себе в убыток, — ответил он. — И ни разу, что интересно, не пожалел. Короче, дурак я был, да?

— Да не сказал бы… — задумчиво проговорил я. — Я буквально только что читал свежее исследование, так вот там, прикинь, как раз о чем-то таком и говорилось. Про дома, часы и машины, в общем.

— И какое отношение это имеет ко мне? — удивился Сашка.

— Самое прямое. Смотри, там изучали четыре с лишним тысячи человек из пяти разных стран. И вот что выяснили. Чем сильнее у человека тревога в близких отношениях, чем меньше он уверен, что его любят, тем сильнее его тянет к статусным вещам. Работает как соперничество: начинаешь тягаться с другими мужиками, а мерило нужно такое, чтобы издалека было видно. У женщин, кстати, то же самое, только со своими конкурентками. Так что часы твои и новые машины — не глупость, а симптом нездоровых отношений.

— Дорого мне эти глупости обошлись, — вздохнул он.

— Всяко дешевле, чем если бы ты несколько лет страдал в Праге. Тут ведь еще какой нюанс, Саня… Мы же не молодеем. Сейчас ты еще относительно молод и котируешься на рынке женихов, но с каждым годом… Ну, ты понял.

— Кто бы говорил! — фыркнул Сашка.

— Ладно, уел, — рассмеялся я и спросил: — А разошлись-то почему? В Москве, когда рассказывал, ты отделался тем, что разные вы. Мол, менталитетом не сошлись.

— Понимаешь, там было все как-то уж слишком правильно, — сказал Сашка, глядя в кружку. — Грубо говоря, не по-русски. Гостей зовут за месяц, чуть ли не по записи. Эмоции выражать надо только дома, причем при закрытых дверях и желательно вполголоса. Вообще, личное все держат при себе, и поди разбери, что человек на самом деле думает. На Рождество — карп да чинные разговоры за столом. Никакого нашего… — запнувшись, он вдруг продекламировал: — Эх, говори, Москва, разговаривай, Рассея!

— Так и не привык за эти годы? Не адаптировался?

— Да не, вроде неплохо адаптировался. Даже, в общем-то, гордился, какой стал выдержанный, прям такой европейский. Просто… Помню, как-то прилетел в Москву в командировку, посидел вечер с мужиками, наорался, наспорился до хрипоты, а потом в самолете обратно вдруг понял, что лечу не домой, а обратно. Понимаешь, Серега? Домой я как раз оттуда улетал… Вот и весь нестык, Серег. Элишка не виновата. И я, наверное, не виноват. Просто я там все эти годы прожил чужаком в гостях. Вот и все.

— А детей почему не завели? — осторожно спросил я.

— Сначала бизнес поднимали, не до того было. Потом «еще годик». А потом мы уже смотрели друг на друга как соседи по жилплощади, какие уж тут дети, — пожав плечами, он добавил: — Об этом, кстати, жалею больше всего.

— Да какие твои годы, — сказал я. — Отцами становятся и в сорок пять, и в шестьдесят. Было бы с кем и для кого. Просто затягивать не надо, а то есть риск, что до внуков не доживешь. А ведь они — самые сладкие, когда… — сказал и оборвал себя, поняв, что прокололся.

— Тебе-то откуда знать? — пробормотал Сашка, но возражать не стал.

А я с горечью подумал, что внуков так и не увидел. Ну, я буду не я, если не женю Сашку и не стану крестным!

При этой мысли мне захотелось встать, обойти стол и молча по-отцовски обнять его, прижать к себе лохматую голову со свежей сединой на висках и сказать: «Ничего, сынок, прорвемся!»

Но право на это имел его отец, а отца больше не было, глупо и доверчиво сгорел в крематории, и по эту сторону стола сидел всего лишь Серега из Казани, новый приятель и ничего больше.

Так что я остался сидеть, помолчал, а потом, чтобы нарушить гнетущую тишину, спросил:

— Знаешь, что такое эффект «Конкорда»?

— Самолет какой-то, что ли? — не понял Сашка.

Об этом самолете я в свое время читал в «Науке и жизни», а с Вадимом мы, помнится, спорили, доживет ли сверхзвук до нашей пенсии. Вслух я выдал версию попроще.

— Самолет, — подтвердил я. — В 1962 году англичане с французами затеяли сверхзвуковой пассажирский лайнер, самолет будущего. Пока строили, смета выросла вшестеро, грянул топливный кризис, авиакомпании одна за другой отказывались от предзаказов, а остановиться никто не мог: слишком много уже вложено, жалко. Если переводить на сегодняшние деньги, потратили пятнадцать миллиардов долларов на разработку и прототип.

— Погоди, «Конкорд» — это который красивый, с опущенным носом? — спросил Сашка. — Я его в музее видел, в Ле-Бурже.

— Он самый. Построили двадцать машин вместо запланированных сотен. Билет в один конец стоил как приличная машина, а салоны нередко летали полупустыми. Нет, самолеты эти пассажиров каких-то возили, иногда даже с прибылью, но вложенного в разработку так и не вернули, а признать это и остановиться духу не хватило ни у кого — эксплуатировали, пока самолет не отлетал свое.

— Ну и при чем тут я? — хмыкнул Сашка.

— А вот при чем. Психологи на этом примере даже название придумали: ловушка невозвратных затрат. Чем больше вложил в гиблое дело, тем труднее из него выйти. Причем неважно, что вкладывал: деньги, время, свое внимание и труд… Сечешь?