Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Нет, скорее, честный и толковый, — покачал головой я. — Амбиции больше у меня.

— Это я давно понял. Хоть и не нравится мне вся эта история, но, в принципе, если Маруся будет не против, поддержу и даже помогу с программой. А теперь ответь: что считает по этому поводу Лысоткин? — спросил Терновский. — Что там у них за конфликт и почему он его из аспирантуры бортанул?

Я кратко пересказал наш разговор с Лысоткиным и Михайленко, особенно напирая на то, как тот решил выкинуть Елисея и переманить на его место меня. И как Елисей из-за этого — а еще из-за страха, что бабушка с матерью станут его гнобить, — решил свести счеты с жизнью.

— М-да, дела, — ошарашенно нахмурился Терновский, затем посмотрел на меня долгим взглядом, проницательно прищурился. — И что же ты им сказал?

Он, конечно, имел в виду Лысоткина и Михайленко.

— Знаете, сначала хотел резко отказать и послать их на три буквы, — честно сказал я. — Но потом, поразмыслив, понял, что брать его надо с поличным, да еще как следует подставить. Понимаете, таких, как Елисей, у него много. Хорошо еще, что с Ротоносом мы дружим и что я вовремя узнал, чем все для него обернулось. Вы же сами знаете, как Лысоткин над аспирантами измывается, особенно над девушками. А защита есть не у всех.

Я припомнил Марину Носик и с легким раскаянием подумал, что даже не поздравил ее с Новым годом. Надо будет сегодня хоть сообщение отправить.

— Да, помню я позапрошлогоднюю историю с Аллой Сиюткиной, — зло кивнул Терновский. — И Вадим мне тоже когда-то жаловался: Лысоткин заставлял его во все статьи ставить первым автором не только себя, но и свою любовницу и ее брата. Причем всех перед именем Вадима. А они даже не читают. Вадим один раз посмел моностатью в каком-то левом журнале тиснуть — так Лысоткин его сразу под зад ногой. Будто и не включал его восемь лет во все публикации. Так что Ротоноса вполне понимаю. Хотя хлипкий он, конечно, раз в петлю полез. А Лысоткин — гад. И плагиатор. И сволочь!

— Вот поэтому я и принял его приглашение, сказал, что пойду к нему в аспирантуру, — перебил я Борьку, разошедшегося не на шутку.

— Да ты совсем охренел! — Терновский аж подскочил и со всей дури бахнул кулаком по столу, так что ножки чуть не подломились.

— Осторожнее, — тихо сказал я. — За эту мебель мы, между прочим, вместе с инвесторами платим кровные.

— Да ты… Ты предатель! — пропустил он замечание мимо ушей и уставился на меня возмущенно.

— Борис Альбертович, — сказал я, посмотрев на него. — Неужели вы меня и правда таким подлецом считаете? Думаете, что я и вправду брошу вас, Марусю, научную школу Епиходова, в которой так заинтересован? И перейду к этому уроду, который вместе с Михайленко украл и присвоил данные покойного академика?

Я прищурился и долго смотрел на своего научного руководителя. Борька понял, что возмущаться не с чего, и уже благодушнее спросил:

— Объясни нормально, что ты затеял? Что-то опять крутишь.

— Да то и затеял. Все равно до весеннего отчетного периода аспирантов и докторантов ни о каком официальном переводе речи быть не может. Это все решится там, вы же сами знаете. — Борька кивнул: действительно, так у нас в уставе аспирантуры прописано. — Но за это время, за месяц-другой, я хочу выяснить, что за проект такой у Лысоткина и почему он так тянет руки к наследию Епиходова. Тут что-то нечисто, иначе он бы так из штанов не выпрыгивал.

Я помолчал и добавил:

— А еще меня беспокоит Ирина Епиходова, вдова академика. Казалось бы, ей-то какое дело до его научного наследия? Но она активно во всем участвует. И именно она пригласила меня в тот ресторан и добивалась моего согласия. Чуть до постели дело не дошло — еле спрыгнул. И почему-то именно она всеми способами старается вынудить меня перейти от вас к Лысоткину…

— Почему? — нахмурился Терновский.

— Они считают, что недостающие данные академика Епиходова у меня, — пояснил я. — Вот это все и нужно разгадать, понимаете? А потом я вернусь обратно к вам. А для посторонних — ну, мало ли что между учеными бывает: сперва из-за ерунды рассорились, потом помирились. Дело житейское. Глупый аспирант не понял потенциала диссертации или не выполнил какое-то важное задание Бориса Альбертовича Терновского — вот и был строго наказан. Только и всего, ничего сложного тут не вижу. Вы согласны?

— Ну, в принципе, да, — кивнул Борька, задумавшись. — Только, знаешь, надо еще с этим патентом заодно разобраться.

Я кивнул. Меня и самого этот вопрос изрядно беспокоил.

— А еще нужно понять, что Лысоткину с Михайленко на самом деле нужно от наследия академика, — протянул Терновский. — Давай первый в январе ученый совет используем как площадку для большого скандала. Вытащим на люди все их грязное белье. Опозорим на весь мир.

На том и порешили.

Не успел я выйти из флигеля, как обнаружил, что меня поджидает Райка. Вид у нее был смущенный. Мялась у входа явно уже давно: лицо покраснело на холоде, на верхней губе от дыхания намерзла ледяная корочка.

Новогодние морозы здесь стояли лютые.

— Раиса Васильевна, еще раз здравствуйте, — радушно сказал я. — Это вы меня тут ждете? Или вам флигель нужен, а мы мешаем?

Терновский, вышедший вместе со мной, приветливо ей кивнул и зашагал дальше, прямо к санаторному корпусу. Я проследил за ним взглядом и увидел, как оттуда вышли Маруся, Элен, Вера Андреевна, Танюха и Венера. Они помахали Терновскому, он кивнул в ответ и прибавил шагу. Видимо, на прогулку собрались. Ну и хорошо, пусть подышат зимним воздухом. Я снова повернулся к Райке.

— Да, Сергей Николаевич, — замялась она. — Если можно, минуточку вашего внимания.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Я все решила, вы не думайте… После нашего разговора я очень долго думала…

— Угу, всего-то один день, — скептически хмыкнул я.

— Да, день, но я все хорошо обдумала. Знаете, я без Борьки не смогу, у меня жизни не будет. Только сейчас это по-настоящему поняла. И такая я дура, что променяла Борьку вот на эти штаны.

— Это вы Витьку, что ли, имеете в виду? — удивился я.

— Его, заразу, — вздохнула Райка. — Все это было неправильно. У меня сын, я должна жить ради него, должна дать ему нормальное будущее, чтобы не хуже других…

— Нет, Раиса Васильевна, — перебил я, — не «не хуже других», а лучше других. У вашего Бори очень хорошие способности, и если правильно его развивать и дать возможность учиться, он многого добьется.

— И даже станет таким, как вы? — слабо усмехнулась Райка.

— Думаю, он и меня переплюнет. Но только при одном условии, — серьезно сказал я, — надо заниматься им постоянно. А если так, как вы, бросили пацана на самотек, увлеклись своими дружками, — то толку не будет. Он рано или поздно станет таким же, как этот ваш Витька, и закончит в какой-нибудь колонии. И это еще в лучшем случае, понимаете? Поясню: Витька — дурак, а Борька — умница. И если он свернет на кривую дорожку, там будет не бытовое хулиганье, а что-нибудь пострашнее и с бо́льшим размахом. Теперь понимаете?

Райка побледнела:

— Нет, я так не хочу.

— Конечно, не хотите. Но что вы для этого делаете? Хорошо, что так вышло и мы с Венерой Эдуардовной обратили на него внимание, немного помогли. А если бы нет — думаю, он бы уже давно погиб.

— Знаю, — тихо сказала Райка и опустила повинную голову. — Я плохая мать.

— Да, вы плохая мать, — не стал я подслащивать пилюлю. — Но все в ваших руках. Измениться вы можете в любой момент и заниматься своим ребенком тоже. Так что повторю еще раз: все зависит только от вас.

— Так я и хотела начать, — с надеждой посмотрела на меня Райка. — Я согласна на этот порошок, Сергей Николаевич! Ну, который Ерофей, Колян и Федюха съели. Тоже хочу перестать пить. Вы же понимаете, меня тянет. И хуже всего… днем-то я еще как-то держусь: работа, кручусь туда-сюда, суечусь, а вот вечером хоть на стенку лезь. Один раз так потянуло, что я чуть не сорвалась: добежала до забора… и вдруг словно очнулась. Поняла, что иду в магазин брать бутылку в долг. И знаете, что я сделала? Вернулась, а чтоб опять вот так не потянуло, взяла старый ремень и привязала себя за руку к батарее. Всю ночь пролежала на полу, выла, каталась. Так хотелось выпить — вы даже не представляете.