Знахарь VIII (СИ) - Шимуро Павел

Шестое Семя посмотрела на меня. Серые глаза у неё были уставшие глубокой усталостью ребёнка, которому слишком рано показали, как устроена взрослая жизнь. Если я спущусь, она будет жить. Если не спущусь, Мудрец запустит ускоренный протокол через шесть часов, как только поймёт, что ключ отказал.

Выбора больше не было. Третий вариант оказался не «не будить» и не «разбудить». Третий вариант — спуститься и решить на месте, когда я дойду, чем я окажусь.

Поднял обе руки.

Правую с узором вверх, к сплетению ветвей Виридис Максимус над деревней, которое заменяло здесь небо. Левую чистую вниз, к мху. Выдохнул и произнёс тем голосом, которым в прежней жизни отдавал распоряжения медсёстрам перед длинной операцией:

— Горт, следующие шесть часов твои. Второй побег держи рядом с первым, не разделяй. Если начнёт сбоить, Лис стабилизирует.

Горт кивнул. Лицо у него серое, но руки не дрожали.

— Варган. Если я не поднимусь к закату, закрывай ворота. Рен остаётся за старшего по переговорам с периметром.

Варган кивнул.

— Лис.

Мальчик поднял на меня глаза.

— Если от меня останется что-нибудь в побеге, разговаривай с ним. Он будет знать тебя. Ты уже умеешь его слушать.

Лис кивнул.

Я посмотрел на Рена — он тоже кивнул без слов. Он выбрал и остался.

Я посмотрел на Вейлу. Торговец подняла руку ладонью ко мне — жест, которым караванщики на её тракте прощаются с теми, кто уходит в Глубину и кого они, возможно, больше не увидят. Я никогда не видел, чтобы она делала этот жест — значит, видела, что он уместен.

Я посмотрел на Аскера — староста кивнул.

Сделал первый шаг на чёрный мох.

Мох под стопой стал серебряной жидкостью, и жидкость эта не разлилась, а уплотнилась до ступени. Вторая ступень. Третья. Я спускался во двор, как по лестнице, которой не было секунду назад.

Шестое Семя шла за мной. Её проекция стала плотнее, и я понял, что она уже не проекция — что-то в сети Мудреца, державшее её в коридоре, отпустило, как только мой ключ перетянул её резонанс на себя. Через несколько часов она поднимется ко мне навстречу физически, а я к тому времени буду ниже неё. Мы разминёмся в коридоре, если повезёт, и этого будет достаточно.

Витальное зрение на последнем шаге перед погружением показало мне седьмой ярус.

Спящий медленно разжал пальцы, которыми тысячу лет обнимал собственные колени. Ладонь его шевельнулась. Узор на ней пульсировал раз в минуту, ровно в том ритме, который четыреста лет назад записал в своём дневнике единственный выживший культиватор восьмого Круга.

Я знал, что он записал. Мудрец успел сказать.

Я всегда спускался к пациенту. Просто раньше пациент был один, а теперь пациент — это я сам, свёрнутый в корнях за пятьсот метров отсюда. И я не уверен, что у хирурга, который идёт себя оперировать, остаются руки, когда он доходит до стола.

Последняя серебряная ступень увела меня вниз.

Над двором остались Варган с копьём в земле, Лис с ладонью на втором побеге, Горт с «дедушкой» на руках, Кирена с топором на плече, Хорус на ногах, Вейла с поднятой ладонью, Аскер у Обугленного Корня, Рен без значка.

Я запомнил их так, лицом ко мне, хотя стояли они ко мне спинами. В конце концов, память работает не по тому, как было, а по тому, как важно.

От автора:

РеалРПГ

Бабкин халатик, тапки-свинки и ломик в руках — все мое снаряжение для выживания в другом мире. Хотел лишь отдохнуть после увольнения,но Система была другого мнения!

https://author.today/reader/570239

Глава 16

Последняя серебряная ступень приняла мою стопу мягко, как вода принимает ладонь. Я сделал шаг, и двор исчез над головой. Сплетённые ветви Виридис Максимус сомкнулись за спиной, свет кристаллов остался наверху зелёным пятном, и пятно это быстро стянулось до точки, которую я скорее помнил, чем видел.

Коридор смыкался вокруг меня по мере спуска. Он не был вырублен, как шахта или тоннель. Витальное зрение подстроилось под темноту автоматически, и я увидел стены изнутри: уплотнённая до твёрдости камня древесина, по которой медленно шло серебро, как кровь идёт по венам человека, лежащего в покое. Капилляры в стенах светились слабым собственным светом, и этого света было достаточно, чтобы различать ступени под ногами.

Воздух пах металлом. Это запах старой крови в медной чашке, тот самый запах, который я помнил из морга студенческих лет, когда после вскрытия инструменты часами лежали в поддоне и остывали. Я втянул его глубже и отметил, что пульс у меня держится на семидесяти двух, хотя по всем ощущениям должен стучать за сто.

Второй побег я нёс на левой ладони, в глиняном горшке. Горт сунул его мне в руки в последнюю секунду у края мха молча, без объяснений, потому что объяснения были не нужны. Лист-клинок побега смотрел вниз, как стрелка компаса смотрит на магнитный север, и я чувствовал через ладонь, как он тянет меня на глубину сильнее, чем собственный вес тянет меня вниз.

Правая ладонь горела.

Узор на ней проступил так ярко, что кожа стала прозрачной до фаланг. Я видел тонкие изогнутые кости, тёмные линии сосудов, и поверх всего этого серебряную вязь, которая за эти недели стала моей настоящей анатомией. В прежней жизни я думал, что знаю свою руку хорошо. Сейчас я понимал, что знал только её обёртку.

Система писала ровно, без срывов:

СПУСК ПО ГЛУБИННОМУ КОРИДОРУ

Ярус 1: 72 м

Расстояние пройдено: 0 м

Фиксация личности носителя: 94%

Значит, каждый ярус заберёт у меня свою долю.

Я подумал об этом спокойно. Страх сейчас был, и я его не отменял, но держал в стороне, как держат чужую одежду в гардеробе.

Ярус 1.

Дверь стояла в конце первого витка спирали. Мембрана серебристо-тёмного цвета, тонкая, как мокрая кожа, и с выпуклым символом по центру.

Я поднял ладонь и приложил её к символу.

Створки мембраны расступились в стороны плавно, без сопротивления, и за ними лежал следующий виток коридора, уходящий глубже.

Слово №4. Резонанс принят. Отказ невозможен.

Я услышал голос раньше, чем прочёл строку до конца. Он шёл изнутри моей головы, не снаружи, и голос этот был моим собственным. Только сейчас этот голос был старше меня на тысячу лет, и усталость в нём была не ординаторская, а какая-то другая, огромная.

— Помню, как ты упал.

Я остановился на пороге первого яруса.

Падение на операционном столе я помнил плохо. Был свет, звук прибора, который вдруг изменил тон, была рука медсестры у моего локтя, и вдруг наступившая ясность, в которой я успел подумать «интересно, кто закончит за меня аневризму». Потом, как я знал, ничего. А оказалось, что кто-то видел.

Перенос душ, о котором я старался не думать, перестал быть случайностью. Это отклик разделённого Семени на родственный резонанс умирающего в другом мире хирурга. Меня не забрали сюда — меня позвали, и я пришёл, потому что в момент смерти у человека не остаётся сил сопротивляться тому, что зовёт.

Я сделал второй шаг. Мембрана сомкнулась за спиной без звука.

Фиксация личности: 91%.

Ярус 2.

Коридор между первым и вторым ярусом шёл винтом, и на внутренней стороне винта, на высоте моего плеча, я увидел то, чего не хотел видеть.

Оплавленные отпечатки ладоней.

Три штуки на первой прямой. Кожа, вплавленная в серебряный материал стены — уже не плоть, но ещё не минерал — застывшее на границе. Я подошёл ближе и посмотрел через Витальное зрение. Каждый отпечаток сохранял внутри себя слабый реликтовый рисунок, узор-ключ, неудавшийся, кривой, с разрывами линий. Трое черновиков Мудреца дошли досюда, дальше их узоры не выдержали давления и разошлись.

Я постоял у третьего отпечатка полминуты. Он принадлежал правше, судя по наклону пальцев, и человек был немного крупнее меня в кости. Мужчина взрослый — наверное, тридцати с чем-то лет. Я не знал его имени, и никто уже не знал, и в этом отсутствии имени было что-то унизительное, против чего я возразил мысленно, хотя возражать было некому.