Знахарь VIII (СИ) - Шимуро Павел

Последняя дверь была веком.

Я поднял правую ладонь. Узор на ней пульсировал в такт тому, что лежало за веком, и ритм этот уже не был моим. Я не удивился и не испугался, а просто приложил ладонь к центру, туда, где у человека был бы зрачок.

Веко медленно поднялось.

За ним не было камеры в том смысле, в каком я её себе представлял.

За ним было лицо. В масштабе комнаты.

…

Я стоял на краю круглой площадки диаметром метров двадцать, и пол подо мной был прозрачным, как толстое стекло, сквозь которое видна глубина. Я опустил взгляд.

Под полом, в пяти метрах подо мной, начиналась ладонь — огромная, серебристо-бурая, с линиями, совпадающими с линиями на моей. Пальцы её были согнуты вверх, образуя вогнутость, и я стоял внутри этой вогнутости. Я стоял на его руке.

Камера была ладонью, обращённой вверх, и углубление в центре пола, под которое подходила моя правая рука, лежало ровно там, где у меня самого было бы запястье. Я стоял на собственной будущей кисти и смотрел, как она меня ждёт.

Я прошёл к центру.

Глиняный горшок со вторым побегом я поставил слева. Лист-клинок развернулся сам, без моей команды, наклонился и лёг кончиком в небольшое параллельное углубление, которого я раньше не замечал. Оно было чуть мельче основного, немного сдвинуто, и предназначено явно не для человеческой руки. Побег вошёл в него, как ключ входит в запасную скважину, и замер.

Я поднял правую ладонь и посмотрел на узор.

Серебро на моей коже начало двигаться. Капля за каплей серебро уходило с моей кожи и наполняло выемку. Боли не было, было другое — каждая ушедшая капля уносила с собой немного меня.

Я попробовал вспомнить имя медсестры, которая держала мою руку на последней операции в прежней жизни. В её голосе была усталость ночной смены и аккуратность человека, который много раз видел, как уходят. Имя не пришло. Я знал, что оно было, я знал форму, в которой оно звучало, но самой формы уже не было.

Фиксация личности: 64%.

Я посмотрел вниз, сквозь прозрачный пол, на ладонь под собой. Потом поднял взгляд.

За противоположным краем площадки поднимался тёмный силуэт. Грудь, плечи, шея. Лицо подняло веки ещё выше, и я увидел оба глаза.

Они не были угрожающими, в них не было просьбы — в них лежала усталость тысячелетия, с которой не делают ничего, которую нельзя вылечить ни сном, ни разговором, потому что сама усталость — это и есть состояние существа.

Голос прозвучал не в моей голове. Он прозвучал в стенах камеры, и стены завибрировали мягко, передавая звук через пол мне в стопы.

— Я был целым.

Я слушал. Лист-клинок побега рядом со мной слегка задрожал, тоже слушая.

— Меня разделили, чтобы я не разбудил мир слишком рано. Один осколок ушёл вниз. Я. Другой рассеялся по сети, собирался долго, и сейчас он стоит передо мной. Ты.

Я молчал. Что тут отвечать?

— Мудрец хочет, чтобы я вернулся на поверхность и передал знание. Он искренен. Он не злой. Он просто не понимает, что передача возможна только если я проснусь полностью. А если я проснусь полностью, то не узнаю этот мир. Я снесу его, не потому что зол, а потому что разучился играть в песок. Мои руки слишком большие теперь. Моя память слишком длинная. Я сделаю это аккуратно, как ребёнок аккуратно сносит песочницу, думая, что помогает строить.

Я смотрел в его глаза и видел в них правду.

— Ты пришёл разбудить меня или остаться со мной?

Вопрос повис в воздухе камеры.

Я закрыл глаза и развернул Витальное зрение наверх.

Я увидел Лиса у побега, его правую руку на стволе, серебряные трещины на ключицах. Я увидел Варгана у ворот. Я увидел Горта в мастерской, его руки на крышке «дедушки», губы шевелятся беззвучно. Я увидел Кирену у Обугленного Корня, и рядом с ней маленькую фигурку в тёмной одежде — девочка сидела, опустив голову, Кирена накрыла её своим платком. Поднялась из коридора. Жива.

Я увидел Аскера, стоящего на краю двора и смотрящего в лес. Я увидел Вейлу у своей повозки. Я увидел Хоруса, который зачем-то стоял на коленях у побега и что-то тихо говорил. Я увидел Тарека с копьём. Я увидел Рена без медальона на груди.

И я увидел Мудреца.

Он стоял в лесу, в километре от деревни, на коленях. Его янтарные глаза прикрыты. Глубина ему не отвечала. Он ждал, как ждёт человек, который отправил запрос сорок лет назад и за сорок лет впервые не получил ответа.

Система написала тихо, медленнее обычного:

Обнаружен Вариант 3.

Формулировка: добровольное слияние без пробуждения.

Спящий получит недостающий осколок.

Пробуждения не произойдёт.

Носитель Александр — аннигиляция личности.

Тело доступно для возврата на поверхность как пустой сосуд.

Я подумал мысленно: «Тело вернётся живым?»

Тело можно вернуть пустым.

Александра там не будет.

Органика функциональна 2–5 лет.

Достаточно, чтобы деревня успела вырастить Лиса.

Я усмехнулся.

Поднял голову и посмотрел Спящему в глаза.

— Я не буду тебя будить.

Голос мой в камере прозвучал тонко, человечески, и стены приняли его мягко, без эха.

— И я не оставлю тебя одного. Я вернусь к тебе целиком, но тело пойдёт наверх ещё немного. Оно мне должно одну последнюю операцию.

Спящий моргнул.

Серебро с моей ладони потекло быстрее.

Фиксация личности: 48%.

Я стоял в центре камеры, и пол под ногами был тёплым, и побег рядом со мной дышал тихо через лист-клинок. В эту секунду я впервые в этом мире почувствовал, что нахожусь там, куда шёл. Не дом в бытовом смысле, а что-то другое — палата, в которой тебя ждали.

И в эту секунду в камеру ударил сигнал сверху.

…

Я почувствовал его как вскрытие.

Ощущение было знакомое. Чужой скальпель прошёл через все семь ярусов одним движением, снёс все защиты, которые я выставил на дверях, и вошёл в камеру.

Маяк.

Нёс его с собой, спрятанный в чём-то, что я не успел рассмотреть на встрече, в посохе, в поясе, в самой коре его кожи — я не знал и уже не мог узнать. Он активировал его сейчас, отчаявшись после первого отказа Глубины, и три процента непогашенной мощности оказалось достаточно, чтобы пробить коридор сверху донизу одним импульсом.

Сигнал был простой. Одно слово в старой версии, с полной силой восьмого Круга позади.

— Разбуди.

Спящий подо мной дрогнул.

Огромное тело, свёрнутое в позе зародыша в корнях Виридис Максимус, впервые за тысячу лет начало разжимать колени. Я увидел это через прозрачный пол, и увидел не глазами, а всей сетью капилляров, потому что глаза у меня к этому моменту работали плохо, ибо в них стояла серебряная пелена.

Если он распрямится, корни не выдержат. Виридис Максимус висит на нём, как вся верхняя часть тела висит на тазобедренных суставах. Если таз разгибается, тело идёт вверх. Если Спящий распрямится, мировое древо рухнет. Погибнут все. Миллионы. Я не мог назвать точное число и уже не помнил, как называть числа больше тысячи, но понимал порядок.

Я сделал то, что умел.

В прежней жизни нас учили пережимать артерию, когда пациент начинает истекать — быстро, двумя пальцами, точно в место, где сосуд проходит над костью.

Здесь не было бригады. Здесь был только я, побег и тысяча лет.

Я поднял обе руки. Серебряный поток «разбуди», идущий сверху, проходил через центр камеры, как столб света в пыльной комнате, и шёл прямо к Спящему. Я встал в этот столб и перекрыл его собой.

Серебро хлынуло в меня.

Боли в прежнем смысле не было — было горячее, обволакивающее давление. Давление входило через ладони, поднималось по рукам, растекалось по груди, прижимало рёбра изнутри. Я стоял, расставив ноги, и держал.

Система написала последнюю сплошную строку, без разрывов между словами:

КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА ФИКСАЦИЯ ЛИЧНОСТИ 12 НОСИТЕЛЬ ФУНКЦИОНИРУЕТ КАК ЖИВОЙ ПРЕДОХРАНИТЕЛЬ

Я подумал, обращаясь к Спящему, потому что рта у меня больше не было — он остался где-то наверху у тела, которое перестало быть мной: