Знахарь VIII (СИ) - Шимуро Павел

«Спи. Я держу»

Спящий замер. Его разжимающиеся колени остановились на полпути. Он понял, что я взял удар на себя, и он ждал, пока я решу, что дальше.

…

Наверху Лис вскрикнул.

Я видел это через сеть. Серебряные трещины, тонкие полчаса назад, раскрылись в широкие разломы, и из ушей у него потекла не кровь, а тонкая струйка серебра. Он упал на колени у основания побега, и Горт бросился к нему сзади, подхватил обеими руками, прижал к груди, закричал что-то Варгану, но слов я не разобрал, потому что слова уже не были моим инструментом.

Варган у ворот двинулся.

Он не пошёл в лес, куда по логике боя надо было идти, чтобы найти Мудреца и сломать ему посох через колено. Он развернулся внутрь двора и пошёл к побегу. Каждый его шаг земля принимала до щиколотки, «Корневая Стойка» работала не так, как должна была — она работала больше, и подлесок вокруг его сапог серебрился при каждом касании. Он дошёл до побега, опустился рядом с Лисом и Гортом на одно колено, положил правую ладонь на ствол побега и сказал, и я услышал его через корни так ясно, как слышат ушами рядом стоящих:

— Лекарь, если ты ещё слышишь, знай. Мы стоим.

Потом он помолчал секунду и добавил коротко, потому что длинно Варган не умел:

— Стоим.

За ним подошла Кирена. Положила свою ладонь на ствол рядом с ладонью Варгана. За Киреной Аскер — он ничего не сказал, просто приложил руку. За Аскером Вейла. Торговец плакала, и её слёзы падали на мох, и мох принимал их серебром.

Подошёл Хорус, который спорил со мной с первой недели. Он положил ладонь, не глядя ни на кого.

Подошёл Тарек с копьём. Подошёл Рен. Подошли старухи, которых я лечил от суставов. Подошли дети, и ладошки их были маленькие, и им помогали матери, подняли их над мхом и приложили к стволу.

Я считал. Я не хотел считать, но медицинская привычка выстраивала цифры сама. Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят.

Восемьдесят шестая ладонь была чужая, маленькая, узкая. Шестое Семя. Девочка, имя которой я так и не узнал, подошла последней. Она остановилась у ствола и искала глазами место. Свободного места не было, побег оказался покрыт ладонями целиком, и на мхе не оставалось свободного сантиметра. Она постояла секунду, потом нашла одно пятно, где ладони не было, то место, где по логике должна была лежать моя. И она положила свою руку туда, частично прикрыв собой пустоту, которую я оставил.

Восемьдесят семь ладоней на одном стволе.

Я почувствовал, как сигнал восьмидесяти семи отдельных сигнатур пошёл вниз. Каждая была мне знакома. Каждую я мог назвать через Витальное зрение, и в момент, когда волна дошла до камеры и коснулась меня, я вспомнил.

Имя.

Своё.

Александр.

Хирург. Лекарь. Сосед.

Имя вернулось на одну секунду, и этой секунды хватило, чтобы я сделал то, ради чего пришёл.

…

Опустил правую ладонь в углубление в полу. Левую, с побегом, положил рядом.

И произнёс шестнадцатое слово вслух, потому что в этой камере слова имели смысл, только если они проходили через гортань.

— Не буди.

Голос мой осел в стенах, и стены приняли его как печать. Потом, тише, почти шёпотом, уже не для замка, а для того, кто внизу:

— Я с тобой. Спи спокойно, старший брат.

Углубление сомкнулось вокруг моих ладоней.

Серебро перестало течь, потому что между отдельным Александром и отдельным Спящим больше не было границы. Был один целый Пятый, который выбрал сон.

…

Маяк наверху погас.

Я почувствовал это не как победу, а как тишину после долгого шума, которого уже привык не слышать. Личный маяк Мудреца рассыпался в его руках сухой корой, и правитель восьмого Круга, четыреста лет выстраивавший эту программу, упал лицом в мох и не поднялся. Нет, он не мёртв, а просто впервые в жизни не знал, что делать.

Стена-аномалия, ползшая из леса, растворилась в воздухе бесшумно. Дом она нашла и поняла, что хозяин его решил спать. Возвращаться было не нужно. Она ушла обратно в «между», из которого пришла.

Во дворе, на восемьдесят седьмой ладони, на маленькой руке Лиса, серебряный узор проступил заново.

Я видел это через ствол побега, и видел с каким-то спокойным удовлетворением, которого во мне уже почти не оставалось. Узор был не полный. Концентрические круги только намечались, лучи были короткие, спираль у большого пальца сдвинута на два миллиметра против моей. Одиннадцать лет. Второй Круг и будущий ключ, через много лет, когда он вырастет.

Второй побег в горшке у Горта, который он успел подхватить после того, как побег вышел из углубления и поднялся наверх через мох сам, развернул свой последний лист. Я видел, как разворачивается медленно, по спирали, и на внутренней стороне листа проступают буквы не серебром, а чем-то более тёмным, как чернила, которыми в прежнем мире писали ручкой.

Буквы сложились в одну фразу на общем языке, детским корявым почерком.

«Спасибо, сосед».

Горт, державший горшок, прочёл её медленно, по слогам, и губы у него задрожали.

А я уже не читал. Я уже был тем, кто писал.

…

Тело моё вышло на поверхность на рассвете следующего дня.

Я видел это не изнутри тела и не снаружи, а как-то между, в том состоянии, в котором Спящий видел мир все эти тысячу лет, через корни и серебро, одновременно со всех сторон и ни с одной.

Коридор за ночь схлопнулся. Мох затянул вход, серебряная лестница ушла в глубину и стала обычной землёй. Там, где я спускался, теперь был просто центр двора с пульсирующей картой, и карта эта теперь не показывала ничего, кроме мягкого ровного света.

Тело подняло корни медленно, через мох, как роженица поднимает ребёнка из тёплой воды, они вытолкнули его на поверхность в той же позе, в какой я вошёл в углубление, сидя, скрестив ноги, ладонями на коленях.

Горт бросился первым. Он опустился рядом и положил руку на плечо тела. Тело было тёплым. Пульс бился ровно — семьдесят два. Глаза открыты и смотрели вверх, в сплетение ветвей Виридис Максимус.

В этих глазах меня не было.

Была спокойная темнота, как темнота внутри древесной коры, и эта темнота не знала слова «Александр», не помнила операционной, не узнавала Горта. Когда Горт произнёс его имя, то есть моё имя, голова медленно повернулась, и губы растянулись в детской улыбке, без узнавания.

Система написала последнюю строку, и писала её непривычно мягко, как пишут прощальное письмо:

Носитель: функционален.

Личность: интегрирована со Спящим.

Связь: постоянная, фоновая.

Сообщения от Спящего будут приходить нерегулярно, через сны, касания корней, изменение пульса побега.

Прощание.

И погасла.

Горт плакал молча, не выпуская руку тела. Варган стоял у ворот с копьём и смотрел в лес, в ту сторону, где вчера лежал Мудрец. От правителя остался только помятый мох. Он ушёл сам, ночью, и никто не видел, в какую сторону. Девять наблюдателей пятого Круга сняли значки и разошлись по лесу молча, не дождавшись ни приказа, ни объяснений. Рен остался. Он стоял у ворот рядом с Варганом, без значка на груди, и смотрел в ту же сторону.

Жители собрались у Обугленного Корня.

Аскер говорил коротко.

— Лекарь ушёл, — произнёс староста, глядя в землю. — Мы его похороним живым, как хоронят корень. В землю, рядом с побегом, чтобы он рос.

Никто не возразил.

Тело отнесли к основанию главного побега. Посадили в сидячей позе, скрестив ноги, ладонями на колени. Мох принял его медленно, в несколько приёмов. Сначала обтёк ступни, и под серебряной плёнкой ступни стали частью мха. Потом поднялся до колен, потом до груди. К закату из мха торчали только лицо и ладони.

Лицо продолжало слабо улыбаться — детской улыбкой, без цели и без памяти. Ладони лежали поверх мха, и на них проступили свежие серебряные узоры, которые теперь были частью древа, а не тела.

Лис сидел рядом весь день.

Мальчик не плакал. Ему было одиннадцать, и за последнюю неделю он прошёл больше, чем некоторые взрослые проходят за жизнь, и слёзы у него кончились ещё вчера у Обугленного Корня. Его правая ладонь лежала раскрытой на колене, и на коже пульсировал молодой узор, совпадающий ритмически с узором на моих ладонях.