Жрец Хаоса. Книга ХIII (СИ) - Борзых М.

Следующее воспоминание резко изменило состав участников. Молодой Ловатин гулял под ручку с весьма симпатичной, ухоженной девушкой, которая восторженно слушала его речи о том, насколько Виктор Фёдорович прозорлив в экономической части, что не зря его назначили преподавателем в коллегиуме и что, будь у него деньги, он, конечно же, смог бы вложиться и заработать. А так всего лишь на досуге даёт небольшие консультации клиентам по вложению средств. А девица сия на голубом глазу посоветовала ему воспользоваться средствами племянницы, естественно, с её же разрешения, заодно приумножив состояние как Берсеньевых, так и Ловатиных. Это было сказано вскользь, но как зерно, заброшенное на благодатную почву, со временем дало свои всходы.

Следующее воспоминание касалось покупки апартаментов на целый этаж в доходном доме и обустройства их со всеми удобствами. Причём в обустройстве ему помогала сама Маша, искренне восхищавшаяся дядей, который смог удачно вложить деньги, получить прибыль и теперь перестал снимать жильё, а обрел собственное.

Ещё спустя время я вновь увидел воспоминания Виктора, гуляющего с той же юной особой, что надоумила его впервые ан манипуляции с чужими деньгами. Она кокетливо крутила на пальце локон светлых волос пшеничного оттенка и мечтательно говорила, заглядывая в глаза дядюшке:

— Если бы у тебя было немножечко больше средств, папенька обязательно отдал бы меня за тебя. Ведь я ему все уши прожужжала, какой ты успешный, талантливый инвестор. К тому же есть одно верное беспроигрышное дело у него на примете, а компаньона нет.

И Ловатин вновь повёлся. Вложив средства в затею будущего тестя и вновь получив с них пусть не такую впечатляющую, но всё же прибыль, он заполучил себе в жёны златовласую нимфу, продолжавшую петь ему в уши. И к Машеньке-то она хорошо относилась, и Витеньку-то она любила.

А после в семье случилось чудо: беременная супруга превратилась из милой девицы в разъярённую гарпию, готовую вцепиться в лацканы пиджака мужа и трясти его за грудки до тех пор, пока он не даст ей денег на высококвалифицированного мага-лекаря.

— Ты хочешь, чтобы я умерла родами? Ты хочешь, чтобы погиб твой долгожданный ребёнок? Ты хочешь, чтобы фамилия Ловатиных прервалась? Нам нужны средства! — шипела она.

Виктор попытался возразить:

— У нас достаточно средств, и с лекарем пятого ранга я уже договорился.

— Пятого? А если что-то пойдёт не так? Ты хочешь отправить меня в муниципальный лазарет? Нет, роды у меня должен принимать лекарь рангом от магистра и выше!

— Так попроси отца, пусть посодействует, — попытался было заикнуться Виктор.

— Ты мужчина или нет? Когда ты брал меня в жёны, ты обещал заботиться обо мне. И лекарь — это не блажь. От него зависит жизнь твоей любимой, дражайшей жены и твоего нерождённого ребёнка. Что ты за отец такой?

И Ловатин попался в силки искусственно расставленной до того ловушки. Отправившись к тестю обсудить блажь супруги, он был оповещён о неком сверхприбыльном дельце, которым нынче занимался тесть, и ему было предложено стать акционером и директором. Имея хоть и скромный, но положительный опыт сотрудничества и считая, что уж тесть-то не станет топить семью дочери, дядюшка Берсеньевой согласился. Доверяя тестю, он вложился по полной, потерял всё и ещё остался должен акционерам. Вот так под залогом оказались не только квартира Ловатиных, но и все земли и активы Берсеньевых. Банковская ссуда для закрытия долгов имела конский процент. Но хотя бы его не бросили в долговую яму. Жена благополучно разродилась от бремени. Тесть периодически подкидывал им деньжат, а чтобы Ловатин не соскользнул с крючка благодарности, ещё и иногда рекомендовал зятя как финансового консультанта для своих друзей. Поэтому кое-какие копейки в семью всё-таки зарабатывались собственным трудом Виктора. Вот только денег на инвестирование без участия тестя у него больше не осталось. Более того, ссуда была предоставлена таким образом, что после невыплаты процентов и пеней и по накоплению определённой суммы долга имущество начинало дробиться и распродаваться в счет уплаты, но не основного займа, естественно, а исключительно пеней и банковских процентов. Так всё имущество Берсеньевых было распродано через банк с торгов, кроме самого особняка и выхода к берегу озера Ильмень. Ведь это было именно вотчинное наследственное владение, за которое пыталась выплатить долги сама Мария Анатольевна. Конфисковать его банк так просто не мог, поскольку какие-никакие проценты выплачивались. А если бы они попытались надавить на аристократку, та вполне могла, как вассал императора, пожаловаться ему.

Сам Ловатин, судя по всему, очень даже догадывался, что его подсадили на крючок и сделали ручной собачкой, тявкающей на пользу тестю и его партнёрам, но не способной заработать себе лично. Вездесущая супруга, исправно рождающая детей, совала свой носик во все дела Ловатина, и тот не мог припрятать даже лишней копейки.

Я только одного не мог понять: сам Ловатин племянницу худо-бедно любил и изначально даже спрашивал у неё разрешения распоряжаться средствами. Та отвечала дяде тоже взаимностью. Почему он вместе с племянницей не обратился в канцелярию Её Императорского Величества? В конце концов, Мария Фёдоровна вполне могла бы сжалиться над сироткой и разобраться с вопросом долгов и кредиторов. Правда, при этом мог пострадать сам Ловатин, его тесть и вся эта непонятная братия. Выходило, что Ловатин не захотел пятнать собственное доброе имя и расплатился деньгами и средствами племянницы, когда прижало, успокаивая себя тем, что именно вотчинные владения никуда от неё не денутся и что, если её совсем прижмёт, она сама и пойдёт ходатайствовать к императрице. Логика во всём этом была.

Но чего тогда так сильно боялся Ловатин, когда его за шиворот притащили в этот склад? Действительно ли он кому-то что-то насоветовал накануне замерзания Балтики и Чёрного моря, и это могло повлечь для его клиентов убытки? Вполне. Вот и выходило, что сам Ловатин ни разу не белый и не пушистый. Но истинным кукловодом там выступал тесть Заречин Пётр Дмитриевич. Надо бы дать Алексею наводку разузнать всё про этого типа, а может, и самостоятельно как-то к нему наведаться.

Пока же с самим Ловатиным всё было понятно. Потому, вынырнув из сна дядюшки Берсеньевой, я с удивлением увидел Кхимару с младенцем на руках. Новорождённый безмятежно спал, пока сам Великий Погонщик освободил тело малыша от пелёнок и принялся водить ладонью с клубами серебрящейся силы химеризма над его грудной клеткой. Я бы, может, и вмешался, но прекрасно понимал, что прерывать мага за работой — самое последнее дело, ведь это подвергло бы младенца ещё большему риску, чем вмешательство демона. Между тем я буквально видел, как серебряные крапинки магии проникают в тело ребёнка, превращаясь в единый комок, и как этот комок медленно поднимается вверх через бронхи и трахею, в носоглотку. А после ребёнок оглушительно закричал в тишине, и у Кхимару на ладони оказался шарик мокроты размером с неспелый грецкий орех и такого же цвета. Младенец тут же умолк, провалившись в тяжёлый сон. А Кхимару, не заботясь о деликатности, вытер ладонь об постель Ловатина и понёс ребёнка в соседнюю комнату. Вернувшись как ни в чём ни бывало, он уточнил:

— С Ловатиным разобрался?

— Абсолютно. А что это сейчас было? — не смог удержаться я от вопроса.

— Ребёнка пожалел. Мамаша во время беременности подсела на какую-то дрянь, которая вызвала нечто вроде отёка лёгких или накопление внутри зеленоватой отравленной слизи. Сгорел бы за две недели. А так, может, путным человеком станет. Хотя с такой наследственностью, не факт.

Я только поражённо покачал головой: демон, лечащий детей. Бабушке бы понравилось, да и меня, собственно, впечатлило.

На обратной дороге я пересказал всё, что узнал по Ловатину. Кхимару согласился с моими оценками и предложил перенести урок на посещение тестя Ловатина.

Уточнил я и про необычайную подробность виденных снов, будто ретроспективу просмотрел лет пятнадцати последних.