Исток Жизни (СИ) - Аржанов Алексей

– Пойдём к нему вместе, – сказал он. – Один я к нему заходить не собираюсь.

Я кивнул, понимая намёк про ловушку. Ведь в этом доме никому и ничему нельзя доверять на все сто процентов, мы изначально рисковали, когда решились приехать сюда.

Мы двинулись за Кузьмичом через двор. По дороге я осматривался, оценивая хозяйство.

Профессиональная привычка: попадаешь на новый объект, первым делом считаешь активы и пассивы. Конюшня на четыре стойла, из них занято только одно, судя по запаху. Кузня стояла с холодным горном. Амбар заколочен, причём давно, доски уже почернели от сырости.

Имение Северского, при всей добротности строений, производило впечатление “бизнеса”, который держится на одном управленце, и стоит этому управленцу выпасть из процесса, как всё начинает сыпаться.

Кузьмич привёл нас к парадному крыльцу. Дом Северского вблизи оказался крепче, чем выглядел издалека. Каменные стены, массивные дубовые двери, широкие окна с добротными ставнями. Денег на строительство здесь явно не пожалели.

– Он на втором этаже, – Кузьмич остановился у лестницы внутри дома. – Спальня в конце коридора, ты должен помнить. Но я провожу.

– Кузьмич, – окликнул его Виктор. – А расскажи, как началась его болезнь. Когда он слёг?

Старый капитан помедлил. Видно было, что тема ему неприятна, но говорить при Викторе он мог свободнее, чем при чужих.

А сам Виктор, судя по всему, тянул время. Потому что искренне не желал этой встречи. Но понимал, что того требуют обстоятельства.

– Чуть больше, чем месяц назад всё и началось, – ответил он, поднимаясь по ступеням впереди нас. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами. – Началось внезапно. Утром он ещё ходил по двору, давал указания, ругался на конюха за грязные стойла. А к вечеру потерял сознание прямо в кабинете. Лакей нашёл его на полу. С тех пор он с кровати практически не встаёт.

– За месяц? – переспросил я. – Здоровый мужик, который камни голыми руками раскалывал, фактически за день превратился в лежачего больного?

Кузьмич оглянулся на меня через плечо.

– Именно так и вышло, господин Дубровский.

Мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор с потемневшими от времени обоями, несколько закрытых дверей по обеим сторонам.

В доме стояла гнетущая тишина. Ни голосов прислуги, ни звона посуды, ни шагов. Словно все обитатели разбежались или притихли, боясь потревожить умирающего.

– Он иногда несёт всякое, – продолжил Кузьмич, понизив голос. – Говорит, что боги его прокляли за грехи. Что земля ему мстит. Или что слышит голоса из-под пола. Я думаю, бред это, конечно. Горячка мозговая, ничего больше, но… – он запнулся.

– Но? – подтолкнул его я.

– Какое-то переосмысление у него точно есть, – признал Кузьмич. – Раньше Сергей Викентьевич ни перед кем виноватым себя не считал. А сейчас… По ночам зовёт сыновей обоих. И тебя, Витька, и Павла. По именам.

Виктор рядом со мной молчал. Внутри у него наверняка всё кипело, но наружу он не выпускал ни капли.

– И вот ещё что, – добавил Кузьмич, остановившись перед дверью в конце коридора. – Я старик, Витька. Мне уже терять нечего. Поэтому скажу прямо: я буду рад, если Сергей Викентьевич успеет тебя признать. Как сына, официально. Ему давно следовало это сделать. Может, хоть перед смертью у него совести хватит.

Виктор промолчал и на эти слова. Лишь коротко дёрнул подбородком, и непонятно было: то ли кивнул, то ли просто сглотнул.

Кузьмич толкнул дверь.

Первое, что я почувствовал, был запах. Специфический, с привкусом лекарств. Окно в комнате было открыто, и свежий ветер с Волги пытался разогнать эту вязкую духоту, но проигрывал.

Слуги определённо заботились о больном: на столике у кровати стояли склянки с отварами, чистые полотенца, кувшин с водой. Кто-то принёс свежие полевые цветы в глиняной вазе, и они добавляли единственное пятно жизни в эту комнату.

Но на кровати лежал человек, в котором я с трудом узнал того Северского, которого описывал Виктор.

Мне рассказывали о крепком мужике, который раскалывал валуны голыми руками. О дворянине с тёмными делишками, опасном, сильном, с земляной магией и десятком стражников под началом. Я ожидал увидеть кого-то внушительного. Властного.

На постели же лежал скелет, обтянутый кожей. Щёки ввалились так глубоко, что скулы торчали, как каменные выступы. Руки, покоившиеся поверх одеяла, были тонкими, с проступающими венами и сухожилиями. Кожа приобрела сероватый оттенок, почти прозрачный на висках, где синие жилки просвечивали насквозь. Глаза были закрыты, и если бы не слабое движение грудной клетки, я бы решил, что мы опоздали.

Виктор остановился в дверях. Я видел, как охотник уставился на фигуру в кровати и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Его рука непроизвольно потянулась к сабле на поясе, хотя угрозы здесь не было никакой.

Я зашёл первым. Встал у стены, оставляя пространство между Виктором и кроватью. Мне пока лучше держаться в стороне. Наблюдать и оценивать обстановку. Первый ход за Виктором, всё-таки это его отец.

Кузьмич остался за дверью и прикрыл её за нами, пожелав нам удачи.

Северский пошевелился. Его голова медленно повернулась в нашу сторону, и веки дрогнули. Он пытался открыть глаза, но давалось ему это с заметным усилием.

– Кто здесь? – голос у него был севший и хриплый.

Виктор сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился у изножья кровати.

– Не помнишь, как выгнал меня? – произнёс он. – Как Павла проклял?

Глаза Северского наконец открылись, мутные, с желтоватыми белками. Несколько секунд он просто смотрел на Виктора, и я видел, как зрачки медленно фокусируются, как лицо меняется от непонимания к узнаванию.

– Виктор… – выдохнул он. – Витька…

– Я, – коротко подтвердил охотник.

Северский попытался приподняться на локтях. Тело не слушалось его, руки тряслись, и он снова упал на подушку. Из горла вырвался сухой кашель, продолжавшийся секунд десять.

Я непроизвольно отметил, что в мокроте мелькнула тёмная прожилка. Нехороший признак. Лиза наверняка смогла бы поставить диагноз по одному этому кашлю. Жаль, что её здесь нет.

– Помню, – наконец сказал Северский, когда кашель утих. Голос его сел ещё сильнее. – Всё помню, Витька. Сын мой…

– Вот как, – Виктор скрестил руки на груди. – Раньше ты помнил по-другому. Раньше ты говорил, что нашей крови в твоём роду не бывать. Мы с Пашкой для тебя были мусором. А матушку ты и вовсе за человека не считал.

Северский лежал, глядя в потолок. Грудная клетка еле двигалась. Каждый вдох давался ему с трудом.

– Злобы было во мне много, Витька, – произнёс он. – Столько злобы, что я и сам не понимал, откуда она бралась. Злился на тебя, на Пашку, на весь мир. А на тебя, – он повернул голову к Виктору, – особенно сильно. Потому что ты слишком на меня похож. Каждый раз, когда смотрел на тебя, видел себя. Молодого и упрямого. Мне от этого только хуже делалось.

Я стоял у стены и молча наблюдал. Пока мне вмешиваться рано. Пусть Виктор ведёт разговор. Мне нужно понять, насколько Северский искренен, прежде чем выкладывать свои карты.

В переговорах существует правило: пока оппонент говорит, ты получаешь информацию. Как только начинаешь говорить сам, ты начинаешь её отдавать. Поэтому я молчал и слушал. И смотрел. На руки Северского, которые вцепились в край одеяла. На его лицо, на котором читалась настоящая мука, а не актёрская. Я повидал достаточно притворщиков в корпоративных кабинетах, чтобы отличить одно от другого. Этот человек мог быть мерзавцем, но прямо сейчас он не играл роль.

– Зачем брата проклял? – голос Виктора звучал спокойно, но я знал его достаточно хорошо, чтобы расслышать за этим спокойствием натянутую до предела струну.

Северский горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой и жалкой на этом осунувшемся лице.

– Пора тебе узнать правду, – сказал он. – Не хочу её в могилу уносить…

– Правду? – Виктор качнул головой. – Последний раз, когда я слышал от тебя “правду”, она стоила Пашке долгих лет жизни в шкуре зверя.