Исток Жизни (СИ) - Аржанов Алексей

– На смертном одре врать смысла нет, Витька. Скоро отвечать перед землёй, а она лжи не терпит, ты это знаешь. Наша кровь от земли, в землю и уйдём. Выслушай.

Виктор несколько секунд стоял, покачиваясь с пятки на носок. Борьба внутри него была очевидна: одна часть хотела развернуться и уйти, вторая, та, что тринадцать лет искала ответы, требовала остаться.

Потом он вытащил из угла стул, поставил его рядом с кроватью и сел. Стул скрипнул под его весом, и Виктор положил руки на колени.

– Говори, – бросил он.

Сергей Викентьевич собрался с силами. Каждое слово давалось ему тяжело, и между фразами он делал паузы, хватая воздух ртом.

– В нашем роду есть проклятье. Родовое. Старое, въевшееся в самую кровь. Оно мучило меня с юных лет. Злоба, о которой я говорил, она не моя. То есть… отчасти моя, конечно. Я и сам не ангел, Витька, не буду тебе врать. Но проклятье усиливало всё дурное во мне стократно. Превращало в яд. Я с годами всё больше терял контроль над собой.

– И оно обращало тебя в монстра, – догадался Виктор.

– Да. Но моя кровь чистая, неразбавленная. Я мог с проклятьем хоть как-то бороться… Пока зверь не начал пожирать меня изнутри. Даже когда он ушёл, я всё равно чувствовал эту ярость…

– Поэтому ты решил перекинуть проклятье на Пашку, – продолжил за него Виктор. – А он бастард. Не смог сопротивляться. Обратился один раз и навсегда.

Северский закрыл глаза.

– Да, – признал он. – Обставил всё так, чтобы выглядело как случайное обращение. Мол, дикая магия, нестабильная кровь, бывает с бастардами. Никто не заподозрил. А когда Пашка обернулся у меня во дворе, я… Пришлось вас выгонять. Всех. Потому что если бы кто-то из лекарей начал копать, они бы докопались до истины.

– Это не объяснение, – отрезал Виктор. – Ты спихнул свои проблемы на четырнадцатилетнего мальчишку.

Северский не стал спорить. Я отметил это. Человек, который оправдывается, всегда пытается возразить. Северский принял обвинение молча. Это говорило либо об искреннем раскаянии, либо о том, что у него просто не осталось сил на споры. В любом случае для моих целей разница невелика.

– Знаю. Думал, что потом почувствую облегчение. Свободу. Что злость наконец отступит. Но она не ушла. К ней добавилось только сожаление. И оно росло. Каждый год всё сильнее, пока не стало тяжелее самого проклятья, – сказал Северский, затем снова закашлялся.

Я стоял у стены и внимательно слушал. В голове выстраивались связи, которые раньше не складывались в единую картину.

Вспомнил разговор с Оленским. Артефактор сказал, что Северский заказал штырь-дестабилизатор якобы для снятия родового проклятья. Я тогда решил, что это полная ложь, прикрытие для диверсии. Но если Северский говорит правду о проклятье, то Оленскому он соврал лишь наполовину. Проклятье настоящее, штырь действительно мог быть частью плана по избавлению от него. Только конечная цель оказалась совсем другой.

Северский продолжил. Каждое слово он буквально выталкивал из себя.

– Я не жду прощения, Витька. Ни от тебя, ни от Павла. Но хочу, чтобы ты знал правду. То, что случилось с Пашкой, моя вина. Целиком и полностью. И я сам себя виню за это каждый день.

В спальне стало тихо. За окном прошумел ветер. Виктор сидел на стуле, уперев локти в колени, и смотрел на отца.

Молчание затягивалось, и я понимал, что Виктору сейчас нечего сказать. Слишком много информации за слишком короткое время. Десять лет ненависти к человеку, который, оказывается, мучился проклятьем и свалил его на младшего сына. Это не та правда, которую можно переварить за пару минут. Виктор тренировался тринадцать лет ненавидеть Северского. Выстроил внутри себя крепость из злости и обиды, обнёс её рвом, поставил стражу. И вот сейчас фундамент этой крепости дал трещину, потому что выяснилось, что враг за стеной тоже был заключённым, только в другой камере.

Не значит, что нужно его жалеть. Проклятье или нет, Северский сделал осознанный выбор, когда перекинул беду на сына. Но понимание мотивов меняет картину. А изменённая картина требует пересмотра стратегии.

Северский повернул голову и впервые обратил внимание на меня.

– А вы, стало быть, Дубровский, – произнёс он. – Тот самый молодой барон, про которого вся губерния говорит.

– Он самый, – подтвердил я и сделал шаг от стены. Время наблюдать закончилось. – Всеволод Сергеевич Дубровский, к вашим услугам, Сергей Викентьевич.

– Наслышан, – Северский слабо кивнул. – Умирать я не хочу, господин Дубровский. И слышал я, что земля ваша болезни всякие лечит. Источник у вас целебный. Санаторий. Люди говорят, чуть ли не мертвецов поднимаете.

– Люди любят преувеличивать, – сдержанно ответил я. – Но да, санаторий у меня есть. Источник действительно обладает уникальными свойствами. Многим уже помогли.

Северский уставился на меня с выражением, в котором намертво сплелись надежда и опасение. Вот она, точка давления.

– Так вылечите меня, – произнёс он.

– Вот так просто? – усмехнулся я. – Сергей Викентьевич, вы всерьёз полагаете, что после всего, что вы натворили, я стану вам помогать?

Я полез во внутренний карман куртки и достал завёрнутый в тряпицу предмет. Развернул ткань и показал Северскому.

Штырь-дестабилизатор. Тот самый металлический стержень с гравированными символами, от которого до сих пор тянуло остаточной магией.

Северский посмотрел на штырь.

– Узнаёте? – спросил я.

Он промолчал. Но я видел, как его пальцы на одеяле вздрогнули.

– Этот штырь заказали вы, Сергей Викентьевич, – продолжил я. – У Петра Андреевича Оленского. Сказали ему, что хотите снять родовое проклятье. А вместо этого вторглись в мои земли и уничтожили печать, которая держала барьер между моей территорией и Поволжской аномалией. Результат вам известен. Монстры, разрушения, люди в опасности.

Виктор рядом со мной подался вперёд на стуле. Охотник смотрел на отца с тем выражением, с каким допрашивают пойманного врага. Без жалости, без снисхождения. Только холодное ожидание ответа.

Северский закашлялся снова. Дольше, чем в прошлый раз. Когда приступ прошёл, он вытер рот тыльной стороной ладони и заговорил. Голос его стал ещё тише, и мне пришлось придвинуться, чтобы разобрать слова.

– Расскажу, – сказал он. – Раз уж начал, расскажу всё до конца.

Он перевёл дух и продолжил:

– Когда я понял, что достаточно стар и час мой недалёк, первое, о чём я подумал: наследников у меня нет. Законных нет. Есть только двое бастардов, которых я же и выгнал. Виктор исчез, Павел бродит зверем по лесам. Я начал понимать, что умру один, и после меня останется пустое имение, которое растащат соседи. Род прервётся. Земля отойдёт государству. Всё, что строил дед и прадед, сгинет.

– И ты решил спасти Павла, – догадался Виктор.

– Да. Проклятье, которое я на него перекинул, мог снять только очень сильный маг. Или существо, которое разбирается в крови и родовых узлах. Я искал такого. Долго. И нашёл.

Северский сглотнул, и я увидел, как ходит кадык на его истончившейся шее.

– Тенелист, – произнёс он.

Виктор рядом со мной вздрогнул.

Мне же стало ещё интереснее. Я подозревал это и раньше, ещё после разговора с Оленским. Но подозрение и подтверждение из первых уст совершенно разные вещи.

Теперь картина дополнилась важнейшим фрагментом: Тенелист не просто расширяет аномалию. Он активно вербует людей по ту сторону барьера. Ищет слабых, отчаявшихся, тех, кому нечего терять. Предлагает сделки, которые выглядят как спасение, а на деле открывают ему дорогу к новым территориям. Классическая схема поглощения: найти уязвимую компанию, пообещать инвестиции, а после подписания контракта забрать всё до последней копейки.

– Он вышел на меня сам, – продолжил Северский. – Я даже не знаю, что это такое. Человеком его назвать язык не поворачивается. Предложил мне сделку. Он снимет проклятье с Павла, а я разрушу барьер на ваших землях, господин Дубровский. Для этого мне и понадобился штырь. Тенелист объяснил, что именно нужно сделать, куда вбить, в какой день.