Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

Она царапает ногтями камень, но боль не отрезвляет. Вина затопляет ее целиком, и Теа шепчет, зная, что никто не видит и не слышит:

— Я так долго не понимала. Теперь поняла. Но папа, у меня не получается! Я пытаюсь, только… Тьма же повсюду. Моих сил не хватало даже на то, чтобы сломать пару ограничивающих валунов, не то что добраться до Источника. Я не могла рассказать Сину, он лишь посмеялся бы. Ему не нужен Свет. — Она замолкает, ведь следующая правда страшнее прочих, и Теа боится произнести, даже в одиночестве: — И он выгнал меня. Я теперь сама по себе.

Белые рукава одеяния главы Обители Отвергнутых покрывает бурая пыль степей. Она продолжает оправдываться:

— Я создала школу целителей, но нас было так мало! Мы были такими слабыми!

Пустельга проносится где-то в разгорающейся рассветом вышине. Она роняет мышь, которую несла в когтях, и Теа невесело смеется, так эта сцена напоминает происходящее с ней самой. Сказать это вслух… только здесь. А вдруг отец все же слышит?

— Отец, я приняла помощь с’аара, — шепчет Теа камню и замирает. — Но все иначе. Они говорят, что я могла бы стать одним из них. Такие души и становятся с’аарами. Я уникальна, — грустно усмехается она. — И заметил это лишь иномирный паразит.

Такая насмешка судьбы: величие Теа все-таки признали. Но не отец и не любимый мужчина, а мерзкое чудовище.

— Это безумие, но поэтому ко мне относятся иначе, понимаешь? — продолжает она. — Поэтому у меня есть шанс не подчиниться, а сделать хоть что-то хорошее, использовать его силу. Он лишь советует и подсказывает, решаю я.

Тишина не отвечает ей. Разгорается рассвет, и Теа прижимается затылком к надгробию, закрывает глаза, подставляя лицо лучам. По ее щекам текут слезы. А внутри шевелится, свернувшись, как раздувшийся червь, с’аар.

— Знаю, что ты мне этого не желал, — признается она легкому утреннему ветру. — Знаю, что погибну. Но сначала сделаю все, что смогу. Я так долго ощущаю себя пустой. Теперь у меня появился шанс изменить все. А потом я уйду, как и ты.

Раньше Теа не понимала, как можно платить за что-то душой — а теперь понимает слишком хорошо. Пусть она и растворится, но хоть немного заполнит эту пустоту. Она потеряла себя и свою любовь. Син презирает ее. Избегает. И как бы ни унизительно было это признавать, но все ее собственное счастье сводится к одному человеку. Син прав: она жалка, и цельной ей уже не быть. Так невелика потеря… Даже если растворится совсем.

Все путается. А потом разом становится очевидным и простым, как в Зале Тишины Очира.

— Может, и хорошо, что он прогнал меня, — говорит Теа безжалостно, будто режет по живому. — Теперь мне себя совсем не жалко.

.

И мысль возвращается назад, к последнему разговору с Сином. Тому самому, после которого Теа приняла предложение с’аара.

.

.

— Пожалуйста, — отбросив всякую гордость, шепчет Теа, пытаясь заглянуть в синие глаза. Этот невероятный шанс, удача, возможность все поменять, пока он не ушел вновь… Что-то же должно пронять этого потомка демонов и юе! И она не сдерживает себя, наплевав на все, подавляя только желание броситься перед ним на пол. — Давай все вернем! Мои целители станут частью Приюта, я ведь забирала и учила самых сильных, ты же знаешь. Я могу предложить тебе их. Я предлагаю себя. Безусловную лояльность — не только мою, герцогов, которые служат мне. Разве этого мало?

Син оглядывает корпуса построенной ею Обители Отвергнутых с интересом куда большим, чем испытывает к ней.

— Ты же умная, гордая, сильная. Светлая. Зачем унижаешься? — отвечает он, качая головой. — Помнишь, как уходила — с высоко поднятой головой, не оглядываясь? Верни себе то чувство. Оно шло тебе куда больше, чем эта готовность лечь у моих ног.

Его слова — как удары. Да, нужно собраться, но как собраться, если сегодня он пропадет — возможно, на десятки лет! — и пока не закончится война в соседнем мире, не вернется в Альвиар! Как она, Теа, переживет его отсутствие⁈ Почему когда он оказывается рядом, выветриваются мысли обо всем остальном? Да, так и раньше было, но теперь Теа буквально ощущает себя безумной, и правда готовой калачиком свернуться у серых сапог, как Син метко заметил.

«Когда я стала такой?» — успевает подумать она, а губы уже словно сами произносят:

— Я не верю, что в твоем сердце не осталось тепла ко мне!

Что за глупое обвинение? Как можно осуждать мужчину за нелюбовь⁈

Что происходит? Почему? Теа не узнает себя.

— Зря. То, как ты топчешь собственные идеалы, пытаясь стать чуть ли не темной, лишь бы понравиться мне, должно меня обрадовать? Возбудить? Что-то доказать? Ты жалка.

Хуже всего то, что он не лжет и не бьет наотмашь ради удовольствия. Син никогда не был садистом. Он называет вещи своими именами — и, кажется, и правда пытается вернуть ей что-то, что она потеряла.

— Я не темная, — наконец возражает Теа. — Моя Обитель — дом Света.

— Отлично, — равнодушно бросает Син. — Я скажу остальным директорам пока не уничтожать ее, если не перейдешь грани. Считай это прощальным подарком.

И он просто открывает портал. Теа не успевает и вскрикнуть, ни шагнуть следом, ни хотя бы коснуться рукава — а Син уже исчезает, и только в воздухе остается знакомая ледяная рябь.

И тогда она опускается вниз, падает на колени, сворачивается, как ребенок, не в силах сдержать рвущийся из груди вопль.

Это несправедливо.

Он прав.

Может быть, я никогда его больше не увижу.

И никогда не стану снова счастливой.

.

.

Счастье. Каким было счастье с Сином?

Теа нежится в постели. Такое утро в Приюте Тайного знания сейчас — большая редкость. Ведь недавно началась война с Пар-оолом, и Син постоянно занят, ведь вынужден разгребать последствия одной большой ошибки. Он предполагает, что за этим стоит демон, а совсем не пар-оольцы.

Теа знает: Син совершает почти невозможное каждый день — а потом возвращается к ней. Чаще всего ненадолго, гонимый делами, но сегодня он лежит рядом. Не спит — он почти не спит, — а что-то просчитывает. Черты лица чуть заострились: значит, решает, стоит ли вмешиваться в войну плотнее. Теа знает, что Син защищает Приют и пытается сохранить порядок в Империи. И никто, кроме немногих, даже не поймет, сколько на самом деле он уже сделал.

Син не афиширует этого. Как иллюзия, скрывающая идеальную внешность — отводит глаза от масштаба собственных дел, оставляя лишь образ. Теа готова поклясться: вряд ли Син только спасал похищенных знатных, а то, что пар-оольцы пока не взяли ни один город — вовсе не случайность.

— Пожалуйста, не уничтожай мирные города, — шепчет Теа. — Это же просто люди. Даже в Караанде. Везде.

— Смерть — расточительство, — отзывается Син, гладя ее по волосам, шее, спине. — Их столица — великолепная артефакторная система, и ее ломать я тоже не стану. Если бы хотел, уже сделал бы. Ты можешь не бояться за судьбу мира, светлая лисичка. Альвиар — мой дом, а дом должен быть чистым.

— Я так счастлива, что ты считаешь так, — прижимается к нему Теа. Под щекой бьется его сильное сердце, и этот звук пьянит ее даже сильнее, чем его собственнические, уверенные движения. Тело отзывается и на то, и на другое, и она стискивает колени плотнее. — Ты так часто пропадаешь…

— Оруэн тоже зависит от меня, — хмыкает Син. Он точно понимает, что происходит с Теа: движения становятся более тягучими, пробуждающими.

Он откидывается на подушки и тянет Теа на себя, и она оказывается лежащей на сильном теле целиком. Смотрит в эти невероятные искрящиеся глаза и не может сдержать улыбки. Ей хочется поцеловать его, но это кажется даже неуместным — будто слишком нежным, очевидным, даже пошлым рядом с мужчиной, который привык сам инициировать контакт и брать, что хочет. И Теа вместо этого шепчет:

— А там ты ведь… один?

Син усмехается. Кажется, вопрос раздражает его, и Теа сразу чувствует, как приблизилась к опасной грани. На миг она пугается, что Син разозлится и исчезнет. Но он лишь не отвечает, даже не качает головой, вместо того перехватывает ее за талию и устраивает на себе плотнее.