Он возбужден. Но не торопится, как и обычно: это Теа обычно начинает извиваться от нетерпения, прижиматься к нему плотнее, искать контакта, просить. И сейчас она тоже ловит эту восхитительную волну: с ним можно все. Можно быть любой, можно… совершенно что угодно. Он возьмет ее жестко, так, что она будет ощущать себя самой желанной на свете — и слабой, наконец переставшей играть в силу.
Сила здесь — всегда — он. Она рядом мягкая, как ручей рядом с камнем.
Син все еще выглядит задумчивым. Возможно, мысли его и витают где-то еще. Теа проводит пальцами по высокой скуле, и Син ловит ее руку, сжимает. Взгляд становится опаснее, и он усмехается. У Теа по спине и рукам ползут мурашки: с такой усмешкой Син обычно перехватывает ее запястья, поднимая их вверх, делая ее такой остро беспомощной и открытой, а потом сажает на себя.
— Ты же не уйдешь сейчас? — шепчет она, плохо соображая от желания и совершенно счастливая одной этой близостью. — Знаю, ты собирался в Пар-оол. Келлфер говорил. Пожалуйста, сначала останься ненадолго. Ты так редко приходишь, я заметила еще до войны. Я почти тебя не вижу, только на общих собраниях. И ты совсем меня не зовешь… — Она смущенно заканчивает: — К себе.
Син берет ее за подбородок, смотрит в глаза:
— Никак ждешь, что я начну оправдываться?
Сердце пропускает удар.
Нет, конечно, нет. Дура, дура! Он же предупреждал, чтобы не смела требовать от него большего.
Син легко отталкивает Теа и встает. Солнце золотит его спину и плечи, играет на серебряных волосах. У Теа перехватывает дыхание — как и всегда, когда она видит любимого так близко. Он же неспешно накидывает рубашку. Идеальная мраморная кожа скрывается за темной тканью, рисунок мышц — за строгой формой камзола. Теа молчит, надеясь, что Син передумает, ведь ей завтра уезжать из Приюта, и они не увидятся еще несколько недель.
Син не может не помнить об этом.
— Думаю, я смогу уничтожить одну из их систем, даже если она демоническая, — вдруг говорит он. — Вероятно, это выведет меня из строя на некоторое время. Не пугайся, лисичка, вернешься — я уже буду на ногах.
«Лисичка» отзывается в ней теплом. Теа улыбается, гоня от себя зудящие мысли.
— Кто-то должен принимать такие решения, — говорит она тихо, надеясь, что Сина порадует эта покорность и согласие быть на его стороне.
Он не замечает.
.
.
«Кто-то должен принимать такие решения».
Как интересно откручивается время дальше.
Именно этими словами Ракро когда-то объяснил своим детям желание вмешаться в расстановку сил — баланс Света и тьмы — в Альвиаре. Теа понимала его. Очир — нет.
.
— Это не похоже на выбор, — качает головой брат. — Мне кажется, речь о легендах. Если ты прав, кто-то вмешался в силы такого порядка, то вмешиваться снова — хорошая ли идея? Одно дело исцелять потерявших память, в этом я готов помочь. Совершенно другое — что-то рушить.
— Ты не понимаешь, — сердится Ракро. — Ну кто мог бы в это вмешаться? Демоны, которым выгодно нынешнее положение дел? Директорат Приюта? Да им плевать! Я прошу лишь помочь мне…
— Исцелять — с радостью, рушить многовековые артефакты, позволяющие людям обрести новую жизнь, — нет, — отрезает Очир. — И тебе не советую. И предупрежу Сина, если решишь.
— Очир, — пытается остановить его Теа, но Ракро сам поднимается с кресла и нависает над невозмутимым сыном:
— Скажешь ему — убьешь меня этим. Вот увидишь, странно сложатся обстоятельства, но я погибну.
— Папа, как ты можешь? — вступается за Сина Теа. — Син — друг нашей семьи. Это благородный человек.
— Темный, — выплевывает Ракро. — Да еще скрывается под личиной светлого.
Он не знает, что Теа любит этого человека — но знает Очир. Именно он просит отца:
— Не стоит сомневаться в главе Приюта: он не давал нам повода. Но знаешь, что вас роднит? — вдруг поднимает брат глаза на отца. — Вы оба считаете, что имеете право распоряжаться судьбами других и решать за всех. Чтобы пройти к Источнику даже памяти, тебе нужно будет убить его хранителей. Ты замалчиваешь это. Как и то, что взрыв в горах может стоить жизней местным. Ради неподтвержденных сказок. Это не слишком похоже на путь Света.
— Кто-то и правда должен, — к своему удивлению встает на сторону отца Теа. — Очир, ну подумай: кто может решить, если не мы? Нужно просто исследовать все внимательнее, а не отказываться от возможности изменить мир!
— Безумие, — покачал головой Очир. — Та Теара, которую я знал, так не рассуждала.
.
.
И тут мир словно пошатнулся.
Я вдруг ощутила себя не случайной гостьей в чужой памяти и не самой Теа, а Теарой.
Теара так не рассуждала, так рассуждала Теа.
Брат снова оказался прав. Вот источник той первой трещины: миг, когда Теа вслед за отцом решила, что имеет право выбирать за всех, потому что видит дальше и понимает лучше. Именно это привело ее в лапы с’аара, а не любовь к Сину.
Мне вдруг показалось, что это короткое, почти «проходное» воспоминание важнее всех предыдущих. Ошибка здесь выглядела благородством.
Я не могла ничего изменить. Только вместе с Теа шагнула к отцу, и он положил мне руку на плечо в знаке поддержки. И от этого прикосновения меня пронзило таким ужасом, будто я сама в тот миг согласилась на все, что случится потом.
.
Воспоминание стремительно теряло краски, словно выгорающий на солнце холст.
Я знала, что происходит: меня вытягивают из головы Алри. И конечно, только одному шепчущему это было под силу.
Тому, кто рассуждал как мой отец. Тому, кто не создал эту трещину в душе Теа, но расширил ее, превратил в пропасть, заполнившуюся безумием и с’ааром после его ухода.
«Я уже не смогу смотреть на него, как прежде, — подумала я, выныривая из рассыпающегося воспоминания. — Как и на себя».
Глава 31
Я — она
— Теара, — донесся из-за пелены знакомый голос, но сейчас в ровном металле звучали ноты беспокойства. — Если эта девчонка…
Син не договорил: я распахнула глаза и тут же встретилась с его внимательным взглядом. Все мое тело ощущалось мутным и безвольно обмякшим, как у тряпичной куклы, а Син удерживал меня за плечи, не давая опуститься спиной на пол. Подо мной хрустела травяная циновка, где-то совсем рядом потрескивало рассеченное дерево, а в воздухе по-прежнему стоял плотный запах обожженной соломы, крови и чего-то ледяного, как если бы сама магия Сина прожгла комнату насквозь.
От рук его, как и всегда, шел тот самый жар, но сейчас противостоять ему оказалось просто и даже естественно. Я пошевелилась, не делая попытки прильнуть к нему, хотя знала, что его плечи гудят от желания обнять меня, и он еле сдерживается — да и меня эр-лливи тянула в сильные руки. Прижаться и…
«Лечь у ног. Да-да».
Всего лишь миг на осознание — и столько же на решение. Куда важнее сейчас были вовсе не мои желания и не эта проклятая связь. Справа от меня на боку лежала Алри. Она была все еще жива, быстро и поверхностно дышала, словно не спала, а боролась с высокими волнами в море. Ее спутанные волосы закрывали лицо, одна ладонь была нелепо подвернута под грудь, а пульс на шее пульсировал так быстро, что я с ужасом подумала: она жива — но надолго ли, если Очир не успеет?
Я машинально положила руку ей на плечо, вспоминая основы исцеления мыслью, как учил недавно брат. Глаза Сина сузились: кажется, разозлился. Плевать.
— Это — последняя жизнь, которую я сломала ради великой цели, — сказала я тихо, с трудом выговаривая слова. — Она ни в чем не виновата. Не рань ее.
Кажется, впервые я заговорила с ним не как с главой Приюта, сильнейшим темным шепчущим, имеющим надо мной почти неограниченную власть, а как с тем, перед кем уже невозможно и нет смысла притворяться. Не на равных — но и не на отстраненное «вы». Это вышло так же естественно, как не податься к нему сейчас, хотя раньше одно его прикосновение плавило меня.
