Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

— Не было никакой злой задумки, — негромко сказал молодец и, как ни странно, его услышали. Устремились десятки глаз из-под темных шлемов. — В том мое слово твердо. Что украсть хотел — признаю и кару понесу смело. Но действовал я по своему разумению и ради Избавы. Вы чтите силу, а потому говорю вам — один я был.

Он, все еще чуя упирающееся в спину копье, медленно поднялся, помолчал и добавил:

— Обозников не троньте. Купцы ни при чем, ни к чему вам добрый лад торговый портить. А мне нужен был лишь меч-кладенец!

Полканы вновь заголосили, загудели. Тот самый седой выехал к молодцу, прошелся, гарцуя, взад-вперед мимо юноши, на ходу взяв из рук другого полкана ржавый Отеров меч. Повертел его.

— Зачем тебе кладенец, витязь? — усмехнулся он. — Когда у тебя такая добрая железяка есть.

Площадь взорвалась дружным хохотом, и Отромунд понял, что это приговор. Он хотел было прокричать еще, чтобы слово дали не причинять вреда обозникам, но тут ему на затылок опустился крепкий удар, и мир вновь погас.

Второй раз за ночь.

* * *

В нос шибал терпкий запах травы.

Где-то вдали, на самом краю сознания, слышался гневный клекот ястреба. Парил, высматривал в степи добычу и горланил, давал знать всем и каждому — это моя земля, мое небо. Шелестел ветер, трогал кожу, словно проводил шершавой ладонью по щеке, чтобы тут же унестись прочь. Гудело внизу, под ухом, отдаваясь приглушенными ударами. Говорят, что в давние времена богатыри слушали вот так дорогу, определяя приближение врага. Брешут, небось, совсем ничего не понять, только мерное у-у-у. Или это просто шумит в голове? Нет, вот оно, близко, теперь можно разобрать ясно — рокочет, бурлит, перекатывается, будто обвал в горах или…

Река.

Совсем рядом.

Пахнет травами и ветром.

И собственной кровью на разбитом лице.

Отер разлепил глаза и тут же вновь закрыл их, так внезапно и сильно ударило сверху синее чистое небо. Из уголков крепко сжатых век потекли слезы, неприятно закатились в уши. Юноша еще раз приоткрыл глаза, на этот раз совсем чуть-чуть. Лучи солнца, лазурь и крохотная черточка парящей птицы. Почти неразличимая.

Боль вернулась почти сразу, давая понять, что парень все еще жив, что не отправился вольным ведогонем искать дорогу в Лес, и на короткий миг ему даже стало жалко этого. Закончилось бы все побыстрее, да и всех делов. В голове елозили черви мыслей про Избаву-красу, что так и не дождется суженого, про дядьку-верного, который, небось, места себе не находит, про тятю да мамку с множеством его, Отера, братиков да сестричек, и отчего-то вдруг про загадочную девку-знахарку, скрытную старуху с молодыми руками. Думы, воспоминания ползали, копошились, но отчего-то не вызывали никаких чувств, и даже не возникало жалости к себе. Лишь усталое ожидание неизбежного.

Рядом ударило в землю копыто, оглушило, обдало пылью так, что парень невольно закашлялся и перевалился на бок. Почти тут же он был подхвачен и взметнулся вверх с такой силой, словно и не весил ничего. В пятки больно ударило, поставив на ноги. Парень с безразличием оглядел себя, понял, что крепко связан множеством веревок, после чего перевел взгляд. Да, он не ошибся — прямо перед ним, шагах в двух, не более, начинался крутой обрыв, под которым неистовствовала бурная река. Та самая, которую приметил он не так давно еще на подъезде к стану. Не зная даже зачем, он обернулся, и действительно, позади него саженях в тридцати начинались первые шатры улуса. А рядом стояло несколько полканов.

Был среди них и тот, седой.

— Решили мы, — сказал он, видя, что парень уже пришел в себя и взгляд его более не менее осмыслен, — что ложь твоя должна быть смыта. Всей ты правды не сказал, однако ж и принес нам весть о новой угрозе богатырской. Так что пусть мать-река решает твою участь, людь!

Почти сразу один из полканов, что был ближе всех, схватил его за плечи и стал неспеша возносить над головой. Парень дернулся пару раз и затих, сразу осознав всю тщету таких попыток. Обрыв стал крениться вбок, переворачиваться, и от страха Отер не выдержал, зажмурился.

— Погоди! — вдруг раздался все тот же голос седого, и в глубине парня забрезжила отчаянная надежда. Может пугнуть просто решили, может передумали аль осознали, что все же не так страшен проступок мальчишки, может… Но почти сразу глумливый тон говорившего растерзал зарождавшиеся мечты. — Ты оружие забыл, богатырев пес! За мечом пришел ведь. Так без меча и не уйдешь. Да и лишний груз тебе будет, поразмыслить меж камней стремнинных о вечном.

Отер удивленно распахнул глаза и увидел, как подскочивший седой ловко вправляет меж веревок его верный ржавый меч. За спину, как штырь.

Или как грузило.

И почти сразу исчез полкан, взметнулось небо, стало неимоверно близким, будто это он, Отер, вольный ястреб. Лети, лети куда сердце укажет. Но нет у человека крыльев, а потому синева вдруг закружилась кубарем, завертелась, и перед глазами замелькали обрыв, силуэт сбросившего его полкана, ухмыляющаяся морда седого. А в ушах все стоял дружный хохот конелюдей и нарастающий гул реки.

Небо. Небо было все дальше.

Удара о воду он не почувствовал.

* * *

Урулгай разъезда Ханый Крев, прозванный в своей стае Кишкодер, принюхался. Что-то не нравилось ему в это жаркое утро, не давало покоя. И вроде набег был добрым, Серая Мать могла быть довольна, вдоволь напившись крови жалких людишек. Они почти не сопротивлялись, они были плохими воинами, а плохой воин умирает. Не воин тоже умирает. И это хорошо. Он не потерял ни одного пса, и даже пара щенков, навязанных в разъезд нойоном Табырле, остались целы, понабравшись опыта и почуяв первой человечьей крови, но все же что-то не давало сердцу урулгая биться ровно.

Он облизнул длинным языком мокрый нос и вновь принюхался.

Степь пахла тревогой, а чутье Ханыя еще никогда не подводило его, и когда один из псов коротко гавкнул, указав куда-то вдаль, он не удивился.

Проследив за направлением руки соратника, урулгай почти сразу разглядел бредущую вдалеке одинокую фигурку. Странник, здесь? От любого стойбища, будь то кочевьи поселения диких людей или же их родные становища, было никак не менее двух дней конного пути. Не говоря уже о границах земли урусов. А это в Ржавых степях верная смерть, если жара или гроза не доконают, то уж шакалы точно растащат несчастного в первую же ночь. И, тем не менее, вот он, идет, топает себе, как ни в чем не бывало.

Зоркого опытного взгляда Ханыя достало, чтобы почти сразу распознать в незнакомце человека. Кажется, он был вооружен то ли походной палкой, то ли копьем. Судя по повадке и осанке хоть и воин, однако уже в летах. Да и какая разница, ведь дело всей жизни любого псоглавца это нести смерть людям.

Таков вой Серой Матери!

— Алга! — рыкнул урулгай и первым бросил коня в галоп.

Ветер ударил в мохнатую морду Ханыя, заставил чуть прищуриться, и степь вокруг заплясала. Что ж, если смерть этого глупца уймет смутную тревогу, что терзает нутро, то это хорошая цена.

Он слышал, как за его спиной несется послушный его приказу разъезд, следует за главарем, держась в почтительных паре крупах лошадей поодаль, давая уруглаю первому насладиться человечьей кровью.

Вот уже можно было разглядеть путника. Крепкий, но уже осунувшийся, увядающий. Без шелома, даже не удосужился прикрыть голову от палящего солнца, зато в нелепой старенькой кольчужке и да, с копьем, точно.

Ханый азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.

Услышат и успеют раствориться в степи.

— Одож буй, х-ха, одож буй!

Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.