— Лора.
— Уже, — ответила она. — Одну детальку отправила следом. Он, скорее всего, ее не почувствует.
— Знаю. Но даже если и почувствует, пусть знает, что я за ним слежу.
— А если он сможет ее уничтожить?
Я пошел в дом.
— Сомневаюсь в этом. Но его совет мне не нравится. Такое ощущение, что это он больше для себя сказал, чем мне.
— Мне тоже так показалось, — сказала Лора. — Посмотрим, что он будет делать.
Я остановился в дверях.
— Знаешь, давай на днях навестим Айседору?
* * *
Поместье Кутузовых.
г. Москва.
Ночь.
Сначала был шепот.
Не слова, а просто звук. Как будто кто-то говорит в соседней комнате сквозь закрытую дверь и ты слышишь голос, но не можешь разобрать смысл. Кутузов открыл глаза в темноту и несколько секунд лежал неподвижно. Это его старая привычка, выработанная еще в первые годы службы. Сначала слушай. Оцени ситуацию, и только потом двигайся.
Шепот не прекращался. Он как будто нарастал, но по-прежнему был не понятен.
Кутузов повернул голову. Спящая супруга лежала спиной к нему, плечо мерно поднималось и опускалось. Ровное, спокойное дыхание.
Кутузов осторожно тронул ее за плечо.
Но она не отреагировала.
Он тряхнул сильнее.
Марфа не пошевелилась. Не потому что сбросила руку, а как будто просто не почувствовала. Дышала ровно, спала глубоко, как человек, которому дали снотворное или что-то похуже.
Шепот стал чуть громче.
Кутузов сел на кровати. Нашарил ногами тапочки. Марфа всегда ставила их точно у края, он давно перестал смотреть. Затем Сергей встал и подошел к окну.
На улице было тихо. Сад, фонарь у ворот, снег. Все как обычно. Охранник у будки стоял неподвижно.
Слишком неподвижно.
Кутузов прищурился. Охранник стоял с опущенной головой. Так стоит человек, который спит, но не падает.
— Так… — сказал он тихо сам себе и вышел в коридор.
Здесь темнота была другой. Как будто плотнее, чем обычно.
Кутузов нашел выключатель.
Щелкнул.
Свет не зажегся.
Он щелкнул еще раз, и еще.
Все еще не было света. Как будто мрак поглощал любые попытки осветить коридор.
Шепот теперь был отовсюду — справа, слева, сверху. Не громкий и не пугающий в том смысле, в котором пугают внезапные звуки. Это было хуже: равномерное, монотонное, настойчивое бормотание, которое не давало сосредоточиться.
Кутузов сделал шаг вперед.
Его собственная тень от лунного света из окна в конце коридора осталась неподвижна.
Затем медленно повернула голову в его сторону.
— Ну, — сказал Кутузов, — это уже совсем некультурно.
Тень не ответила. От нее отделилась другая тень, чуть меньше и тоньше. И поползла по стене в его сторону.
Кутузов развернулся и быстро пошел к лестнице.
Первый этаж. Гостиная. Он включал выключатели на ходу, но ни один не работал. Темнота везде была одинаковой: плотной, теплой, почти осязаемой, как черная дымка.
Шепот не отставал.
На кухне он добрался до ящика у плиты, нашел на ощупь фонарик. Он всегда лежал там, Марфа настояла после первого отключения электричества пять лет назад.
Кутузов нажал кнопку.
Фонарик включился и яркий луч прорезал темноту.
Тени отступили на шаг.
Кутузов обвел фонариком кухню. Пусто. Стол, стулья, холодильник, окно. Все на месте. Теперь можно немного выдохнуть.
— Сергей Михайлович, — сказали за спиной.
Кутузов не вздрогнул. Это тоже была военная привычка. Сергей медленно обернулся.
Она стояла у окна.
Казалось, что тень одновременно и на поверхности, и внутри нее. Женский силуэт из темноты, у которого не было четких границ. Там, где должны быть края, темнота просто становилась плотнее. Лицо — если это можно было назвать лицом — было спокойным. Даже, пожалуй, мягким.
— Я думала, ты будешь рад меня видеть, — сказала она. — После стольких лет.
Голос был тихим и низким. Как шепот вокруг Кутузова, он сливался воедино, образуя слова.
— Обознался, — ответил Кутузов и выключил фонарик.
Она чуть наклонила голову, как будто пыталась улыбнуться.
— Ты всегда был таким прямым. Мне это нравилось.
— Нравилось, — повторил он. — Прошедшее время. Хорошо.
— Нравится, — поправила она без интонации. — Я оговорилась.
Шепот стих. Тишина была почти болезненной.
— Что ты хочешь, Богиня Теней? — сказал он.
Она медленно прошла вдоль окна. Тень за ней не двигалась, оставаясь на месте, как забытая вещь.
— Ты хорошо служил мне, — сказала она. — Все эти годы. Может, ты и не знал точно, кому служишь, но я знала. Каждый раз, когда ты использовал тени в бою. Каждый раз, когда темнота слушалась тебя там, где не должна была слушаться никого. Это была я, Сергей Михайлович. Всегда я.
— Я думал, это мои способности.
— Твои, — согласилась она. — Которые я подарила тебе. Разница небольшая, но принципиальная.
Кутузов сжал фонарик чуть крепче.
— Зачем пришла?
— Хочу повеселиться, — сказала она просто. — Наконец-то. Другие уже начали. Ты, наверное, скоро услышишь. Два города, может, три. Но эти болваны просто все разрушают. Я не люблю такое. Это скучно. Я люблю работать руками.
— Чужими.
— Именно, — она снова наклонила голову. — Твоими, если точнее.
— Нет.
Слово вышло коротким и твердым. Двадцать лет командования научили его, что интонация важнее самого слова.
Богиня не отреагировала. Просто подняла руку.
Темнота в комнате качнулась.
Кутузов почувствовал, как что-то сжалось в груди. Знакомое ощущение силы, которая всегда принадлежало ему, вдруг будто отдалилось. Словно кто-то отодвинул ее на расстояние вытянутой руки. И близко, и далеко.
Он попробовал потянуть тени. Ничего не произошло. Его сила не работала.
— Видишь? — сказала она мягко. — Я не забираю. Просто напоминаю, чье это на самом деле.
— Понял, — сказал он ровно. — Продолжай.
Она опустила руку. Сила вернулась.
— Ты упрямый, — сказала она, и в ее голосе было нечто похожее на уважение. — Это мне тоже нравится. Ты хороший человек, Сергей Михайлович. Я не хочу видеть, как ты страдаешь, делая то, что тебе не нравится. Скажем так… за все то время, что мы были с тобой, я прониклась уважением к тебе.
Потом темнота в углу комнаты сгустилась и там прямо в воздухе возникла картинка, как будто кто-то вырезал окно в другое место.
Маша. Спит в поместье на Сахалине, рядом в детской кроватке сопит Витя. Лицо спокойное.
Картинка сменилась.
Марфа. Здесь, наверху, в их спальне.
— Я все это время присматривала за ними, — тихо проговорила Богиня. — Когда ты воевал. Когда тебя не было рядом. Тень за окном детской, которую ты списывал на фонарь — это была я. В тот раз, пятнадцать лет назад, когда на Машу напали на улице и нападавший вдруг поскользнулся на ровном месте и сломал запястье, это тоже была я.
Кутузов молчал.
— Я не просила платы, — продолжала она. — Это был подарок. Потому что ты мой. Не в том смысле, когда владеют вещью. В том смысле, когда дорожат.
— Это должно меня разжалобить? — спросил он.
— Нет, — ответила она просто. — Это должно напомнить, что долг работает в обе стороны.
Пауза.
— Что ты хочешь?
Богиня Теней отошла к окну. За стеклом сад выглядел нормально: снег, фонарь, спящий охранник. Мирная картинка.
— Пока, ничего конкретного, — сказала она. — Пока я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. И что скоро наступит момент, когда я попрошу тебя о чем-то одном. О маленькой услуге, которая под силу только тебе.
— Насколько маленькой?
— Это зависит от того, с какой стороны смотреть…
Она начала таять и таяла до тех пор, пока силуэт не стал просто чуть более плотным участком темноты, а потом и тот исчез.
Голос последним растворился в тенях:
— Береги семью, Сергей Михайлович. Я буду рядом для подстраховки.
