Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

Через витальное зрение пень светился так ярко, что смотреть на него было больно. Бордовый магистральный канал входил в него снизу, разветвлялся на десятки тонких каналов, пронизывающих мёртвую древесину, и выходил через поверхностные корни, подключаясь к гексагональной решётке. Сердце паразитной сети. Насос, который качал субстанцию из глубины и распределял по всей армии мертвецов.

Двадцать минут автономной циркуляции. Две минуты до старого лимита в восемнадцать, но контур работал ровно, расход энергии оставался стабильным, и рубец-фильтр продолжал свою работу, собирая рассеянный поток в тугую нить.

Обращённых на поляне не было. Я проверил через «Эхо» дважды: ближайший узел находился в ста двадцати метрах к востоку, за пределами прямой видимости. Коммутатор был слишком ценным, чтобы ставить рядом охрану, потому что охрана означала бы дополнительные витальные сигналы, которые создавали бы помехи для трансляции. Чистая логика паразита: не забивать свой главный коммутационный узел шумом.

Я вышел из русла, ступил на мох и пошёл к пню.

…

Трубку я достал у самого пня, встав на колени в двух шагах от трещины.

Смоляная оболочка была тёплой от тела, бугристой, неровной, с отпечатками кармана рубахи на мягких местах, где смола не до конца застыла. Я держал её двумя пальцами, как хирург держит скальпель перед первым разрезом: не слишком крепко, чтобы рука не дрожала от напряжения, не слишком слабо, чтобы инструмент не выскользнул. Разница была в том, что скальпель я держал тысячи раз, а трубку с пятью каплями серебряного концентрата первый и, вероятно, последний раз в жизни.

Трещина зияла передо мной широкая, как раскрытый рот. Тёмная жидкость сочилась из неё медленно и непрерывно, стекая по коре пня двумя ручейками, похожими на следы слёз. Запах был густым, металлическим, с привкусом железа. Субстанция Жилы — жидкость, которая питала этот мир, которая текла по его подземным артериям, как кровь по венам, и которую мицелий выкачивал из глубины для своих целей.

Через витальное зрение трещина была не тёмной, она пылала. Бордовый свет магистрального канала поднимался из глубины и разливался по внутренним стенкам трещины, как расплавленный металл по желобу, и в этом свете мицелий, проросший в древесину пня, выглядел сетью чёрных капилляров на фоне раскалённого добела экрана.

Я снял смоляной колпачок.

Момент, когда последний кусок смолы отделился от горлышка трубки, был тем моментом, который в хирургии называют «точкой невозврата», когда скальпель уже рассёк кожу, и сшивать обратно не имеет смысла — нужно идти до конца. Серебристый фон, запечатанный четырьмя слоями экрана, вырвался наружу, как звук из распечатанной консервной банки — тонкий, чистый, на частоте, которая не имела аналогов в мире, который я знал раньше.

Через «Эхо» увидел реакцию мгновенно: по всей гексагональной решётке в радиусе километра прокатилась рябь, как по воде, в которую бросили камень. Узлы вспыхнули оранжевым, потом бордовым, потом снова оранжевым. Все обращённые, которых я мог видеть через «Эхо структуры», одновременно дрогнули. Сто пятьдесят, двести фигур, рассредоточенных по лесу вокруг деревни, на мгновение замерли, а потом их головы повернулись к точке, откуда пришёл сигнал. Они не знали, что я здесь. Они знали, что серебро здесь. И они начали двигаться.

Минуты. У меня были минуты прежде, чем ближайший узел из тех ста двадцати метров к востоку доберётся до поляны. Обращённые двигались медленно, два-три километра в час, но сто двадцать метров — это две-три минуты ходьбы даже для мертвеца.

Первая капля.

Я наклонил трубку над трещиной, и серебристая жидкость, густая и тяжёлая, как ртуть, скатилась по костяному горлышку и упала вниз. Одна капля, размером с горошину.

Реакция была мгновенной и потрясающей.

Серебро ударило в мицелий на дне трещины, и через «Эхо» это выглядело как вспышка магния — ослепительное белое пятно, расходящееся кольцом по поверхности пня. Белое вытесняло чёрное: нити мицелия в радиусе полуметра от точки контакта побелели, высохли и начали осыпаться, как пепел от сгоревшей бумаги. Мёртвая древесина пня обнажилась — серая, растрескавшаяся, без единой живой нити.

Половина метра чистого пространства. Маленький островок смерти посреди океана грибницы.

Но сеть не сдалась. Я видел через «Эхо», как каналы вокруг мёртвой зоны утолщались, набухали, перенаправляя потоки в обход, как река, встретившая завал, разливается по новым руслам. Мицелий терял участок и тут же перестраивал архитектуру, чтобы сохранить функцию. В прежней жизни я видел нечто похожее в онкологии: хирург вырезает опухоль, а метастазы тут же начинают расти быстрее, заполняя освободившуюся нишу.

Значит, вторую каплю нужно класть не рядом с первой, а в обходной канал.

Тридцать секунд. Я ждал, наблюдая через витальное зрение, как мицелий завершает перенаправление. Новый маршрут сформировался чётко: основной поток обогнул мёртвую зону справа, прошёл по утолщённому каналу вдоль восточного края трещины и вернулся в магистраль ниже точки поражения. Красивая, эффективная компенсация, достойная живого организма.

Именно туда я и положил вторую каплю.

Она упала на стенку трещины, в точку, где утолщённый обходной канал проходил ближе всего к поверхности. Серебро впиталось в древесину, и белая вспышка повторилась, но на этот раз эффект был другим: вместо кольца, расходящегося равномерно, белое потянулось вдоль канала, пожирая мицелий на протяжении метра, двух, трёх. Обходной маршрут схлопнулся. Каналы, которые только что перенаправили поток, разорвались, и мицелий в верхней части пня начал терять связность. Нити, лишённые питания, сохли и чернели, и через «Эхо» это выглядело так, как будто кто-то выключал электричество по секторам: один участок гас, за ним следующий, за ним ещё один.

Я не мог себе позволить ждать ещё тридцать секунд, ведь обращённые приближались — чувствовал их через решётку — они медленно, но неотвратимо стягивались к поляне. Ближайший в семидесяти метрах, между деревьями к востоку.

Третья капля.

Я лёг на живот перед пнём, просунул руку в трещину и нащупал то, что искал: место, где магистральный канал входил в пень снизу, пробиваясь через корневую систему. Пальцы коснулись чего-то влажного, тёплого, пульсирующего. Ощущение было отвратительным, как будто я погрузил руку в тёплые внутренности животного, но не убрал её, потому что хирург не убирает руку из операционного поля, когда нащупывает артерию, которую нужно пережать.

Костяная трубка скользнула между пальцев. Я направил горлышко вниз, к точке входа магистрального канала, и выпустил каплю.

Свет ударил по сетчатке через витальное зрение так, что я на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, как белое пятно пожирает магистральный канал не сверху вниз, а от точки контакта во все стороны одновременно, как кислота, разъедающая ткань. Серебро вошло в канал и двинулось по нему, потому что канал был наполнен субстанцией Жилы, а серебряная трава была иммуностимулятором экосистемы — она не убивала мицелий напрямую, она заставляла саму Жилу отторгать паразита. Субстанция, которую мицелий выкачивал из глубины, теперь работала против него, неся серебро по всем ответвлениям, по каждой нити, до каждого узла.

Поверхностная сеть отключилась.

Я видел, как гексагональная решётка теряла структуру. Узлы гасли один за другим, как фонари на улице, когда в подстанции перегорает предохранитель. Ближний радиус погас за секунды. Двести метров уже за полминуты. Триста, четыреста, пятьсот и волна уходила всё дальше, и я чувствовал её даже тогда, когда она вышла за пределы моего восприятия, потому что обращённые, которые минуту назад шли к поляне, начали спотыкаться и падать.

Деактивация: 78% поверхностной сети.

Узлы отключены: 184 из 237.

Оставшиеся: автономные (без координации).

Магистральный канал: АКТИВЕН.

Связь с Кровяной Жилой: СОХРАНЕНА.

Рекомендация: четвёртая капля —